Играй в меня
Шрифт:
В следующее моё пробуждение было нисколько не лучше. Право слово, дали бы уже сдохнуть по человечески, без всех этих кругов ада! У моей постели стоял пожилой мужчина. Впрочем, отличия были — моё лицо было освобождено от маски, ужасно саднило горло. Кашлять хотелось невероятно, кашель скребся изнутри, постукивая по ребрам, царапаясь в горле. Я удерживала его внутри, представляя, какая боль на меня свалится, стоит только позволить ему вырваться.
— Это от трубки, — объяснил доктор, поняв мои мучения без слов. — Её вставляли в твоё горло. Скоро пройдёт, ты потерпи. Когда можно
— Пить, — сумела я вытолкнуть из себя короткое слово.
Оно прозвучало едва слышным сухим шелестом, но этот мужчина, что мучил меня, снова понял. Помог мне приподнять голову, поднёс стакан. Вода была божественной. Она могла бы погасить пожар в моем теле, но легче стало только горлу. Впрочем, я была благодарна и за это. Я могла бы пить без остановки, но стакан безжалостно отняли, хотя в нем было больше половины.
— Я тебя осмотрел, — сказал он. — все идёт настолько хорошо, насколько в твоей ситуации возможно. Тебе ещё поспать нужно. Сон лечит. Проснёшься, будет легче.
— Нет, — прошептала я.
Но доктор подозвал медсестру, уже другую, и меня снова выключили, как надоевший телевизор. Но он не обманул. И правда стало легче. В следующий раз я проснулась ночью. Никого возле меня не было, темно, только огоньки аппаратуры мигают, и тонкая полоска света из-за неплотно прикрытой двери. Я могла поднять руку. Посмотрела на тонкие пальцы, еле различие в темноте и заплакала.
Я спала ещё несколько дней. Не знаю точно, сколько, мне казалось, что долгие годы.
А потом, это был день, я поняла, что туман из моих мозгов выветрился. Боль осталась, но я хотя бы думать могла осознанно, и никакого Пикассо. Потолок был неуловимо иным, видимо, меня перевели в другую палату. Повернула голову и едва не вскрикнула от удивления — на стуле возле постели сидела мама Димы и сосредоточенно вязала. Спицы чуть слышно постукивали друг о друга, звук был настолько домашним, что это было дико.
— Проснулась? — спросила она, почувствовав мой взгляд. Я кивнула, не находя слов. — У тебя же нет никого… Медперсонал это не тоже самое, что неравнодушные руки.
Я усмехнулась — в жизни бы не подумала, что её руки неравнодушны ко мне. Нет, я всегда её любила. Да и как не любить — она же Димку родила. Но из своей жизни выдернула, и встреч избегала, так же легче гораздо. Я хотела, чтобы она ушла. Но она не уходила, несмотря, на моё молчание, несмотря на то, что я старалась на неё не смотреть.
— Есть тебе ещё нельзя, — продолжила она. — Я бульон принесла. Будешь?
Бульона хотелось буквально до дрожи. Я даже вспомнила, каким она его готовила — прозрачный, душистый, крепкий. Сухой, как пустыня рот, даже слюной наполнился. Пересилила себя и кивнула. Всего несколько ложек отняли все мои силы, я снова уснула. А проснувшись, поняла, что хочу в туалет. Эта простая насущная потребность вытеснила даже боль, отодвинула на второй план.
— В туалет хочу, — попросила я теть Марину, которая так и не ушла.
— Медсестра принесёт утку.
Я яростно замотала головой — не хочу. Я же пока живая. Пока при памяти. Не хочу… как бревно лежать. Не дали умереть спокойно, дайте хотя
— Какие же вы глупые, — улыбнулась беззлобно теть Марина. — Молодые.
На следующий день вернулась и помогла мне принять душ, что было очень непросто, учитывая, что моя грудь была в повязках, которые мочить не рекомендовалось. Вот тогда то, с долгожданно чистой головой я и поняла, что в очередной раз не умерла. Что довезли упрямые мужчины. Довезли и исчезли. Чувствую ли я досаду, что их нет? Даже не знаю. Наверное, я не готова… Никогда не буду.
— Я не велела им приходить, — сказала она. — Пока не стабилизируешься. Я уже давно понимала, что они пилят тебя, словно два фокусника с двуручной пилой. А ты лежишь посередине, в дурацком ящике, что так на гроб похож, и одна понимаешь, что никакой это не фокус, все по настоящему. Да только вот силу влиять на поступки своего сына я много лет, как потеряла… К сожалению. Все образуется, Катя. Хочешь ты этого, или нет… Вообще все проходит. И хорошее, и плохое. Ничто не бесконечно.
И ушла. Мне вкололи очередную порцию обезболивающего, без которого я пока не могла. От него начинала кружиться голова, я просто засыпала, чтобы перетерпеть этот противный писк в мозгах. В те дни я не жила, просто плавала от инъекции до инъекции, не в силах осмысленно думать и делать выводы. Я даже не могла понять, насколько успешно прошла операция — доктор так успешно увиливал от ответов, словно ему за это отдельно доплачивали. Я существовала, казалось, целую вечность, в подвешенном состоянии, полном боли и путаных мыслей.
Одно моё пробуждение поразительно отличалось от предыдущих. Изменился запах. Я ещё глаза не открыла, а уже поняла, что он иной. Я, вынужденная большую часть дня лежать, приучилась расчленять на множество составляющих окружающие меня запахи и звуки. Все они были знакомы и понятны. А сейчас тонко пахло лилиями. Я поняла, что это не к добру и трусливо медлила, не открывая глаза.
— Ну и чего ты притворяется? — раздался обиженный Сенькин голос. — Я же вижу, что ты минуты три, как проснулась.
Я вздохнула, чувствуя, как глубокий вдох отдался приглушенной болью в груди, открыла глаза. Сенька принёс цветы. Лилии, как я уже догадалась. Красивые, такие невинные цветы, пахли просто оглушающе. А Сенька сам выглядел неважно. Похудел он, что ли?
— Димкина мама побила меня веником, — доверительно сказал он. — Вдруг оказалось, что я веника боюсь больше, чем Главного со всей его армией. Ты извини, что я так долго не приходил.
И замолчал. Я молчала тоже — что ему сказать? Думаю все, что оставалось недосказанным уже всплыло само, пока я лежала на операционном столе, сражаясь за жизнь, которая мне вовсе не нужна.