Игра
Шрифт:
Несколько минут мы сидим в тишине. Думаю, я могу слышать собак на расстоянии, они вроде что-то едят, но я не уверена. Концерт окончен, и хотя вы можете видеть слабый свет, проникающий сквозь деревья, музыки нет. Мне действительно нужно написать Стеф или Николе и дать им знать, что я в порядке. Они, вероятно, психуют.
— Можно воспользоваться твоим телефоном? — шепчу я.
— Я его забыл, — говорит он.
— Дерьмо, — говорю я. — Мой умер. Вероятно, они беспокоятся обо мне.
— Ты просто ушла?
— Да. Ну, Брэм знает, что я пошла за тобой. Он сказал
Пауза.
— Понятно.
— Очевидно, что я его не послушала.
Его лицо придвигается ближе к моему, и я чувствую на себе его взгляд.
— А почему?
— Не знаю, я упрямая. — Говорю ему, положив руки на колени. — И я не люблю слушать Брэма.
— Как и я, — осторожно говорит Лаклан. — Так что теперь нас двое.
У меня мурашки бегут по спине.
— И я беспокоилась о тебе.
— Обо мне? — повторяет он. — Почему?
Я пожимаю плечами, задаваясь вопросом, сомневаясь, стоит ли откровенничать.
— Не знаю. Я просто…я хотела убедиться, что ты в порядке.
— Что ж, — спустя минуту говорит он. — Я в порядке.
— Точно? — спрашиваю я. Ожидаю, что ему не понравится то, что я сомневаюсь в нем. Он настоящий мужчина, я не имею права оскорблять его.
Но он просто вздыхает.
— Да. Прямо сейчас я в порядке. Буду чувствовать себя лучше, когда мы заберем этих собак. А завтра, кто знает. Я живу настоящим. Это все, что вы можете сделать.
Что с тобой случилось, хочу спросить я. Что сделало тебя таким?
Могу я это исправить?
— Ты в порядке? — спрашивает он меня.
— Я? Да.
— И по поводу статьи и вообще?
Я вздыхаю и прислоняюсь к дереву. Борюсь с желанием растереть руки сверху донизу, чтобы сохранить тепло. Но даже без моих слов, Лаклан обнимает меня.
— Тебе холодно? — тихо спрашивает он, его дыхание на моей щеке, хватка такая сильная.
— Да, — признаю я. Мой голос вторит его, боясь разрушить чары. — И нет, по поводу статьи не все в порядке. Ничуть.
Я пускаюсь в длинную, бессвязную исповедь о своих несбывшихся надеждах и мечтах, выкладывая все в подробностях, абсолютно без страха, что меня осудят или неправильно поймут. Это освежает.
Когда я заканчиваю свою речь, Лаклан ничего не говорит. Он все еще держит меня в объятиях. Я немного придвигаюсь к нему, вдыхая его перечный, лесной запах, и осторожно кладу руку на живот, двигаясь вдоль талии, пока не обнимаю его. Его пресс твердый и жесткий. Прикусываю губу от желания.
— Так почему бы тебе не найти другую работу? — осторожно спрашивает он. — Делать то, что ты действительно хочешь? Нет смысла тратить свои дни, делая то, что тебя не волнует. Тебе дается лишь одна жизнь. Ну, две жизни. Вторая начинается в тот момент, когда ты осознаешь, что у тебя есть только одна.
Я смотрю на него снизу вверх. Он смотрит вдаль.
— Где ты это услышал?
Он быстро улыбается, подмигивая.
— Думаю, я видел эту фразу, начирканную на двери в ванной. Люди становятся философами, когда идут
Я смеюсь.
— Это правда.
— Так почему нет? — Снова спрашивает он.
— Ты настойчив, — говорю я ему, мои пальцы сжимают мягкую ткань его рубашки.
— Все по-честному, — говорит он. — Ты ведь расспрашивала меня. Теперь я могу вернуть должок. Я хочу узнать о тебе больше. — Он говорит последнее слово так, словно оно значит все.
Мое сердце замирает, согреваясь и радуясь.
— Хорошо, — медленно говорю я. — Правда в том, что я боюсь. Боюсь, что брошу что-то надежное, привычное и нормальное, и когда сменю это на что-то другое, то облажаюсь. Понимаешь?
Он кивает.
— Понимаю. Но если не попробуешь…ты можешь представить себе, что проводишь остаток жизни, никогда не познав эту страсть? Это тебя не напрягает? Никогда не узнать, что ты из себя на самом деле представляешь? У тебя без сомнения есть талант. И если ты это знаешь, веришь в это и никогда не поделишься этим открытием с остальным миром…что ж, это просто позор.
У него есть эта необъяснимая способность проникать в душу и понимать, что я чувствую и о чем думаю. Будто я сама не думаю об этом все свое время. Тоска будет сопровождать меня, если я продолжу идти по тому же пути. Шаг за шагом, не оглядываясь, никогда не ища лучший путь.
— Но это не так просто, — говорю ему, крепче держась за его рубашку.
— А что-нибудь когда-нибудь бывает просто?
— Нет, — говорю я. — Просто это…я не хочу, чтоб моя мама беспокоилась обо мне.
— Твоя мама?
Я киваю. Делаю глубокий вдох, призывая силы.
— Да. Ей семьдесят, и она не слишком хорошо себя чувствует. Ей не хорошо с тех пор, как умер мой отец. Это произошло семь лет назад. Я кажется единственная в семье, кто действительно беспокоиться о ней. Забоится. Все мои братья, у них собственные жизни и у большинства есть своя семья. Они просто не обращают на нее внимания. Они все полагают, что я буду всегда заботиться о ней, словно это моя работа. Но это не моя работа. Я делаю это, потому что люблю маму больше всего на свете, и потому что она заботилась о нас. Я делаю это, потому что она заслуживает гораздо большего, чем быть вдовой в том же самом доме, где жила вся семья. — Я прерываю свой сбивчивый рассказ, не забывая дышать. — Она счастлива со мной и той работой, которая у меня есть. Она стабильная. Надежная. Я хочу быть для нее надежной и стабильной, насколько могу. Я не уверена, сколько ей осталось, и мысль о том, что я потеряю ее…это добавляет мне беспокойства. Разрушает меня.
Минуту Лаклан ничего не говорит. Далеко на заднем плане слышен пьяный смех, но он исчезает. И ночь продолжается.
— Похвально, — наконец говорит он. — Кайла, ты хорошая дочь и она это знает. Но я уверен, твоя мать хочет для тебя лучшего. Того, что сделает тебя счастливой.
Чувствую, как вопрос горит на моих губах, и я делаю все возможное, чтобы его удержать.
Но он может почувствовать изменения в моем теле. Наклоняет голову, чтобы посмотреть на меня сверху вниз.