Игра в реальность

Калугин Алексей Александрович

Витька жил через два дома от моего, так что идти мне было всего ничего.

Однако на выходе из подъезда я столкнулся с серьезной проблемой в лице соседа, проживающего на пятом этаже. Имя ему было Вадим Трепищев. И для меня не было ничего страшнее, чем столкнуться с ним на узком месте, не позволяющем улизнуть, сделав вид, что не узнал его или не заметил.

Поскольку сейчас сложилась именно такая ситуация, единственное, что мне оставалось, – это развернуться на месте, снова войти в подъезд и, запершись в квартире, дождаться, когда Трепищев уйдет. Что я и попытался сделать. Однако Трепищев в два прыжка догнал меня, надежно ухватил за локоть и прижал грудью к двери

подъезда.

– Рад, что наконец-то встретил вас, Анатолий Иванович, – с улыбкой сообщил он мне. И, похоже, ничуть не покривил при этом душой.

– Здравствуй, Вадим, – натянуто улыбнулся я, одновременно делая робкую попытку освободить локоть из его цепких пальцев.

Трепищев чуть присел и, наклонив голову, заискивающе заглянул мне в глаза.

– Вы уже прочитали книгу, которую я вам дал?

– Нет, Вадим, – смущенно отвел я глаза в сторону. – К сожалению, пока еще не успел.

Лицо Трепищева обиженно вытянулось.

– Но ведь уже прошло три с лишним месяца, Анатолий Иванович, – с укоризной произнес он.

– Да понимаешь, Вадим, все как-то времени не было. – Я вновь предпринял попытку освободить локоть и снова потерпел неудачу. – Дела, понимаешь…

– Я уже новую книгу закончил, – с прежней обидой сообщил Трепищев. – Называется «Специальный посыльный». Через пару месяцев выйдет.

– Рад за тебя…

Я уперся рукой Трепищеву в грудь, намекая таким образом, что ему следует отойти в сторону. Но мой намек остался непонятым.

Вадим Трепищев был любопытной личностью. С точки зрения психоаналитика. Он мнил себя великим писателем, созидающим серьезные философские сочинения, закамуфлированные в коммерческих целях под научную фантастику. По сути же он являлся клиническим графоманом, не умеющим даже фразу составить таким образом, чтобы смысл ее был кому-то понятен. Бездарные тексты, которые он выдавал с методичностью телефакса, представляли собой глупейшие истории без начала и конца, в которые было свалено все, что Трепищеву когда-либо довелось прочитать. Ударными местами каждого романа Трепищева, которыми он особенно гордился, являлись грязные порнографические сцены, после прочтения которых появлялось подозрение, что у написавшего их серьезные проблемы не только с головой, но и в отношениях с противоположным полом. Трепищев настолько омерзительно описывал в своих книжонках сексуальные комплексы, мучающие представителей обоих полов, что, доведись ознакомиться с его текстами старику Фрейду, тот немедленно бросился бы переписывать заново все свои фундаментальные труды.

Как ни странно, Трепищеву удавалось каким-то образом пристраивать свои шедевры в одном весьма респектабельном издательстве. Раз в два месяца Трепищев выдавал очередной увесистый роман, который незамедлительно публиковался. Печатался он под псевдонимом, из-за чего жутко переживал. Ему хотелось, чтобы все читатели знали его подлинное имя, но при этом считал это имя ужасно неблагозвучным, а потому выбрал себе красивый и звучный, как ему самому казалось, псевдоним: Серж Лебедев.

Признаться, я не могу себе представить человека, который, начав читать любую из книг Трепищева, не выбросил бы ее в мусорное ведро после сорока страниц. Во всяком случае, я именно так и поступил с его первой книгой, которую он торжественно вручил мне, предварительно украсив ее дарственной надписью. Называлась она, если не ошибаюсь, «Сумерки войны». Остальные книги Трепищева отправлялись в мусорное ведро, даже не будучи раскрытыми. Однако сказать Трепищеву все, что я думаю о его писанине, у меня не хватало духу. Вначале я еще пытался деликатно намекнуть ему, что следовало бы более

тщательно работать над языком и думать при этом не только о себе, но и о потенциальных читателях. Но Трепищев, похоже, пребывал в состоянии перманентной эйфории. Любую критику он воспринимал либо как происки недоброжелателей, либо как проявление низкого уровня понимания его, как он сам полагал, очень сложных и глубоких текстов. Мне он, например, в ответ на робкую попытку усомниться в его гениальности со снисходительной улыбкой заявил:

– Я бы посоветовал вам, Анатолий Иванович, еще раз перечитать книгу. И при этом непременно обратите внимание на параллели с работами Кастанеды.

Услышав такое, я понял, что проще было бы научить говорить осла, чем убедить Трепищева в том, что он всего лишь бездарный графоман. Все сложности с усвоением его текстов сводились к тому, что, дочитав предложение до конца, нужно было приложить определенное усилие, чтобы вспомнить, с чего оно начиналось. В восьми случаях из десяти мне это не удавалось. Поэтому при последующих встречах, когда Трепищев интересовался моим мнением по поводу своего очередного опуса, я с многозначительным видом показывал ему большой палец и произносил что-нибудь вроде:

– Круто!

Или:

– Забористо!

Но, обделенный вниманием критики и собратьев по цеху, Трепищев вскоре начал требовать от меня более детального разбора его произведений. При этом его не столько интересовало мое мнение, сколько хотелось выговориться самому. Именно после этого я и начал избегать встреч с ним.

– Так как же насчет «Второго императора»? – вновь задал мне вопрос Трепищев.

– Насчет кого? – искренне удивился я.

– «Второй император», мой последний роман, – напомнил писатель.

– Ах, роман… – Прежде чем продолжить, я сделал глубокий вдох. – Хороший роман, Вадим.

– Но ведь вы сказали, что не успели его прочитать, – поймал меня на слове Трепищев.

– Ну… Я успел бегло просмотреть его. Идея мне понравилась.

– Какая идея? – озадаченно сдвинул брови к переносице Трепищев.

– Основная идея романа, – объяснил ему я.

– А там была какая-то идея? – по-прежнему с недоумением спросил Трепищев.

Я понял, что разговор зашел в тупик.

– Извини, Вадим, но я действительно очень спешу. Давай поговорим о твоей книге как-нибудь в другой раз.

Для Трепищева мои слова были все равно что об стенку горох. Он и не думал оставлять меня в покое.

– Но мне хотелось узнать, что за идею вы нашли в моем романе, Анатолий Иванович, – тупо стоял он на своем. – Я, как-никак, автор.

– Слушай. – Я проникновенно заглянул в глаза Трепищеву. – А о чем вообще твоя книга?

– Какая? – быстро переспросил он.

– Да любая. Ну, к примеру, этот твой «Второй император».

На мгновение в глазах Трепищева выкристаллизовалось выражение глубокой задумчивости. Но только на одно мгновение – не более того. Я даже подумал, не померещилось ли мне это. Потому что в следующую секунду взгляд Трепищева вновь сделался пронзительно-прозрачным, как вода в горном ручье, из которого почему-то никто не желает пить.

– Вы знаете, Анатолий Иванович, – с великолепной улыбкой сообщил он мне, – про «Второго императора» я вам ничего сказать не могу. Я уже не помню, о чем был этот роман.

Вначале мне показалось, что Трепищев шутит. Но нет, он говорил абсолютно серьезно.

– А как насчет «Сумерек войны»? – поинтересовался я.

– Да что вы! – жеманно взмахнул он рукой. – Это же было два с лишним года тому назад!

– А тот роман, который ты сейчас пишешь?.. – я щелкнул пальцами. – Как его там?