Шрифт:
Утро.
Гудки застрявших в пробке машин накаляют уже и без того разогретый воздух. Воздух, соприкасаясь с кипящим асфальтом, колышется знойным маревом, рождая миражи на тянущихся к горизонту автобанах, – иллюзии блестящих луж.
Еще немного, – пара градусов, – и легкие вспыхнут зеленым
"Ash to ash, Dust to dust", – "Металлика" будет звучать вечно, если мы будем менять батарейки.
Солнце решило превратить весь мир в одну большую сковородку. По его часам пришло время апокалипсиса. Обжигающий яд ультрафиолета разносится по венам, вскрывает балконные двери, тесно стоящих друг напротив друга домов. Их специально ставили так, – тесно прижимая стенами, – человек, живущий в этом городе должен всегда помнить о своей ничтожности о том, что он – не больше чем шестеренка в огромных жерновах, что рвут плоть и перемалывают кости. Они должны нависать над ним, сдавливать своими телесами, душить железобетонным жиром.
Балконные двери бесстыдно распахнуты, – этакий акт эксгибиционизма, – только вот в нем нет ничего сексуального. Совсем наоборот, – эти распахнутые двери притупляют в людях всю сексуальность, сублимируют ее в злобу и ненависть. Оборванный, забытый всеми лозунг хиппи – лучше заниматься любовью, чем воевать, – на одной из афиш, что расклеены по столбам и на внутренних стенах остановок, выглядит как иссохшая мумия прошлого, которому так и не дали стать будущим.
Город преисполнен ненависти. Он переполнен ей как мусорные контейнеры, стоящие во внутренних дворах. Проходящие мимо стараются не замечать их, стараются даже не задерживать дыхание.
Равнодушие.
И нет ничего мистического в этой жизни, никакой тайны, никакой фантастики. Ничего кроме человеческой злобы, – немотивированной, направленной во все стороны.
Кроме агрессии, цель которой – есть лишь она сама.
Один из балконов с открытой дверью на девятом этаже четырнадцатиэтажной «свечки» исторгает ее из себя. Там, за задернутыми шторами, очень скоро что-то должно произойти.
На большой двуспальной с зеркальной спинкой кровати лежат двое, – он и она. Комнату наполняет стойкий запах спермы и влагалищных выделений. Они совокуплялись с перерывами на краткий сон всю ночь. Сейчас она втирает ему в член "мазь-костостой", одновременно мастурбируя его.
– Ну что, поиграем? – говорит она, когда орган вновь становится дееспособным.
– В парикмахерскую? – на его лице блуждает улыбка идиота.
– Да, – она целует и покусывает соски на его волосатой груди. – Я же обещала. А я привыкла сдерживать свои обещания.
– Мне всегда нравились парикмахерши, – он шарит рукой по прикроватной тумбочке в поисках очков, кося близорукими глазами. – Ты как будущий филолог должна со мной согласиться. В самом этом слове – парикма-ХЕР-ская есть что-то возбуждающее.
– Возможно, – она встает с кровати и, покачивая бедрами, блестя бисеринками пота между лопаток, идет к шкафу. – Если откровенно, лет в пятнадцать мне хотелось стать парикмахером. Стричь парней, знакомиться с ними. Если бы провалилась на вступительных экзаменах, может быть, так бы и поступила.