Игра в марблс

Ахерн Сесилия

К маме явился полицейский, которому позвонили из нашего посольства в Англии и сказали, что Фергюс Боггс найден в Лондоне мертвым и пусть кто-нибудь из родных приедет опознать тело.

– В Лондоне? Но Фергюс здесь!

Мама так раскричалась, что все сбежались к ней, а кто не прибежал к ней, те побежали искать меня. Я сидел в баре, выпивал и играл в расшибалочку, хотя полагалось мне торчать в мясной лавке у Мэтти. Я там был новичком, и на меня спихивали самую противную работу, промывать кишки, и в первое время с бодуна я только успевал добежать до туалета, чтобы проблеваться. К тому времени я уже не чувствовал дурноты, только скуку и убедился, что две-три кружки посреди дня помогают продержаться

до вечера. Меня больше интересовало, какие сорта мяса Мэтти закупает, в эти вопросы я рад был бы вникнуть, поискал бы мясо получше, все собирался поговорить об этом с отчимом, но понимал, что он и слушать не станет, пока я не отбуду хотя бы год в задней части магазина среди этой вонищи.

Энгюс отыскал меня в пабе, сгреб, велел молчать, слушать ничего не желал, потащил домой, и я думал, неужто мне влетит за то, что отлучился в перерыв пропустить кружку, а должен был жрать бутерброды прямо возле лавки на заднем дворе. На крыльце нас встретил Дункан, дверь была широко распахнута. Мама заседала в гостиной в окружении взволнованных соседок, чайник кипел, на столе горячие лепешки. Трехлетний Джо пристроился у нее на колене, скакал вверх-вниз и пялил глаза, напуганный маминой истерикой. Все расступились передо мной, словно я – чудесное дитя, появления которого она всю жизнь ждала. Она смотрела на меня так, словно к ней приближался ангел во плоти, никогда я не видал в ней столько любви и нежности. Я чуть не усрался, все думал, что за хренотень тут творится.

Мама спустила Джо на пол и поднялась мне навстречу. Малыш цеплялся за ее ноги. Мама обеими руками обхватила мое лицо, руки у нее были горячие от многих литров чая, кожа огрубела после стольких лет мытья и стирки. Но ее лицо было как никогда ласковым, глаза – пронзительно голубые. Думаю, такой взгляд я подмечал у нее изредка, когда сам еще был маленьким, когда она смотрела на своих младенцев – думая, что ее никто не видит, – когда подносила ребенка к груди и они соединялись неразрывно, словно вели между собой безмолвный разговор. Не помню, чтобы она так смотрела на меня.

– Сыночек, – заговорила она нежно, с облегчением. – Ты живой.

И я фыркнул в ответ, я же понятия не имел, с чего это она вдруг, только и знал, что меня вытащили из паба ради этого бессмысленного, на мой взгляд, спектакля. Миссис Линч неодобрительно причмокнула, и я чуть ее не стукнул, потому что она конечно же спровоцировала маму.

Счастье мигом исчезло с маминого лица, и она влепила мне пощечину. Видимо, раскаяние на моем лице проступило недостаточно убедительно – и она врезала мне еще раз.

– Хватит, ма, – сказал Энгюс, оттаскивая меня в сторону. – Он же не знал. Он не знал.

– Чего я не знал?

– Приходил полицейский…

Маму усаживали обратно на ее место: горюющая пчелиная матка.

– Он сказал, что Фергюс Боггс найден в Лондоне мертвым, – продолжал Энгюс. Он сильно стукнул меня по плечу, потом сжал его. – Но ты ж не мертвый, с тобой все в порядке, да?

Я не мог ни слова произнести в ответ, сердце громко застучало. Я сразу понял, я знал, и все тут: это Хэмиш. Никто другой не назвался бы моим именем, а он мог назваться только моим и ничьим больше. Всегда были мы. Он и я. Я и он. Даже если мы сами этого не понимали, я понял это в тот момент, когда догадался, что он мертв. Почувствовал утрату гораздо горшую, чем тогда, когда он внезапно взял и уехал.

– Повеселее, а? – сказал Дункан нашим гостьям, и женщины размякли, увидели наконец во всем случившемся смешную сторону, заулыбались.

Только мама не смеялась. И я не смеялся. Мы заглянули друг другу в глаза. Мы оба знали.

И так я впервые отправился на самолете в другую страну. Было ветрено, нас трясло, я и думать забыл о Хэмише, быть бы

живу, и как странно, прикидывал я, вот будет судьба, если я разобьюсь насмерть, отправившись проверить, что за покойник вздумал называться моим именем.

Шеймус, сын миссис Смит, жил в Лондоне, и с ним договорились, что он пустит меня пожить несколько дней. Уж не знаю, что он рассказывал о себе своей мамочке, но вряд ли правду: жить в сыром викторианском особняке всемером в одной комнате – вряд ли это так уж круто. И я сразу же отправился на ночь погулять, не было охоты укладываться спать у них на полу. В ирландский бар, куда мне все советовали пойти, я не пошел, чтобы не вляпаться в историю, а вместо этого стал расспрашивать с английским акцентом, где тут играют в марблс, и отыскал «Бриклейер армз». До того я часами шатался по улицам, понимая, что каждая минута приближает меня к встрече с Хэмишем, – и то молился, чтобы время замедлилось, то начинал его торопить.

Я сыграл в шарики с местными, в самую простую игру – расшибалочку, я играл в нее в пабе во время обеда. Поверить не могу: день все длится, а я уже в другой стране, мне предстоит опознать тело того, кто называл себя мной, я сам словно успел стать другим человеком.

Игроков может быть от двух до четырех, мы играли втроем, пока третий не проблевался и не рухнул спать в углу, струйка мочи потекла по его ноге. Остались мы вдвоем с парнем по имени Джордж, который упорно именовал меня Падди, будто не знал, что это обидно. Но черт с ним, зато я обыграл его в пух и прах. Тут особого умения не требуется: шарики нужно бросать, а не пулять ими. Шарики среднего размера – вышибалы, первый игрок бросает свой шарик, второй пытается попасть по нему и так далее. Даже это Джорджу дается с трудом, слишком много он выпил. Если противник попадает по вышибале, игрок отдает ему шарик, но другой, не вышибалу. Вышибалу так получить нельзя, в том-то и загвоздка: единственный шарик Джорджа, который мне нужен, – вышибала. А вышибалам все сходит с рук, даже убийство, как говорится.

Его вышибала – чешская пулелейка [1] с морозным узором, Джордж что-то такое пояснил про кислотную ванну. Я спросил, не продаст ли он мне вышибалу, и он сказал – нет, он мне так его даст. Я рассказал ему, зачем приехал и кого, как я думаю, мне предстоит опознать. Он посочувствовал, сказал, ему довелось однажды видеть порубленный на куски труп, а я призадумался, пришлось ли ему тоже кого-то опознавать или это как-то связанно с его образом жизни – да уж не сам ли он и порубил человека на куски. Этот рассказ меня, как ни странно, не отпугнул, а получив в подарок пулелейку, я несколько приободрился. Сунул шарик в карман и, проплутав почти два часа по лондонским улицам, наконец ввалился в четыре утра к конуру Шеймуса Смита, добрался до своего места, переступая через спящих. Один из парней, думая, что никто не слышит, так и дрочил все время.

1

При изготовлении этих шариков стекло заливалось в форму для отливки пуль, о чем свидетельствовали борозды на готовом изделии.

Четыре часа спустя в морге: мертвое нагое тело Хэмиша распростерто передо мной на прозекторском столе. Коронер показал мне только его лицо, но я спустил простыню намного ниже: у Хэмиша возле пупка родинка в форме Австралии, вообще-то не так уж похоже на Австралию, но зачем портить славную шутку. «Двинемся к югу?» – говаривал Хэмиш девчонкам, и сейчас я слышал его слова так отчетливо, будто и губы его пошевелились. Я улыбнулся, вспоминая брата, все, что было связано с ним хорошего, а коронер зыркнул сердито: наверное, решил, что я рад его смерти.