Игра судьбы
Шрифт:
Свияжский вдруг стал серьезен.
— Неприятность у меня, Дуня, то есть не у меня, а у нас с тобой, — тихо проговорил он. — Уезжать мне приходится.
Краска сбежала с ее лица.
— Уезжать? Куда? — чуть слышно спросила она.
— Ах, родная, далеко… Так далеко, что ты и представить себе не можешь. Есть страна, зовется она Черногорией, так вот туда.
— Боже мой! Кто же тебя посылает? И скоро?
— Через недельку так. Я сам горюю.
— Конец, значит! Угонят за тридевять земель! —
— Дунька! Мать зовет тебя, — раздался за ее спиной грубый окрик, и из кустов выступила длинная, мрачная фигура Сергея. — Иди, иди, — толкнул он сестру. — А вы, господин офицер, по задворкам ездите? Как будто их благородию не пристало.
Дуня, расстроенная, смущенная, тихо отошла от изгороди, умоляюще и скорбно посмотрев на Свияжского. У Николая Андреевича закипела кровь.
— А тебе что за дело? — спросил он, теребя хлыст.
— Да ведь я брат ее, и нехорошо, если ваше благородие девку путает, потому…
Хлыст со свистом прорезал воздух, и на лице Сергея заалел кровавый рубец.
— Брысь, гадина, да впредь мне на глаза не попадайся! — крикнул Свияжский, а затем вскочил в седло, посмотрел туда, где стояла, словно окаменев, Дуня, и, крикнув: «Завтра!», дал шпоры коню.
Сергей потер рубец и, злобно посмотрев вслед всаднику, прошептал:
— Будет тебе завтра гостинец!
Прошла ночь. Солнце чуть вставало, когда мать разбудила Дуню.
— Вставай, родненькая, пора! — говорила она всхлипывая. — Братец уже готов.
Девушка не могла сразу очнуться и тянулась к подушке.
— Что, маменька? Оставьте! — бормотала она.
Но Манефа Ильинична не унималась.
— Вставай, родная. Батюшка осерчает. Вот сарафанчик. Поди скорей, голубица, умойся на дорожку. Ах, ты моя сер-де-ш-ная, не-ес-счастная! — вдруг запричитала она, сжимая дочь в судорожных объятиях,
— Маменька, рано еще. И что такое? — воскликнула Дуня, и хотя не понимала, в чем дело, но тем не менее оделась, прошла на кухню помыться и вернулась освеженная.
Мать была еще в спальне.
— Маменька, зачем вы меня подняли так рано? — стала допытываться девушка, вытирая грубым холстинным полотенцем румяное лицо, еще хранившее слабые следы сна.
— Ох, красоточка! Тятенька все скажет, — застонала мать. — Увозят тебя, отнимают. Что я сделаю, горемычная? В этом сундучке вещицы твои. А вот здесь, в узелочке, я тебе кое-что припасла: захочешь пожевать в дороге, так тут расстегайчики, ну и там всякое… Горе-то, горе какое!
Девушка начинала волноваться.
— Увозят? Как так? — воскликнула она. — Ничего мне не говорили.
— Они все между собой. Постник этот особенно всех сбивает. Ну и Сергей.
Дверь распахнулась, и на пороге предстал Сергей в кафтане, с шапкой в руке,
— Скоро ли? Ждем, ждем, — грубо сказал он. — Тятенька сердится. Обряжайте ее, маменька, скорей! — И вышел, сильно хлопнув дверью.
Манефа Ильинична заторопилась.
— Заплетай косу поскорей. Где платочек для головы? Ах, Боже мой! Накидывай кофту-то! Пойдем, доченька, пойдем, родимая! — И она потянула Дуняшу к двери.
Та растерянно следовала за ней, как автомат. Их ждали. Отец встретил возгласом: «Наконец-то!». А потом добавил:
— Ну, помолиться, да и в путь-дорожку.
— А что же, и пора: утречком-то легче ехать, чем по жаре, — заметил сидевший тут же Никандр.
— Тятенька! Что такое, понять не могу! — воскликнула Дуняша.
— Понимать нечего: Сергей едет в Москву и тебя с собой берет.
— В Москву?!
— Ну да… К… тетушке.
— Да какая же там тетушка?
— А такая… Вот увидишь. Нечего тебе тут околачиваться. Делаю это не зря, а ради твоего исправления, потому что мне за тебя придется Богу ответ давать.
— Тятенька! Добренький! Не посылайте меня в Москву, — взмолилась дочь.
— Ни-ни, и не проси! Делаю, добра тебе желаючи. Поживешь с людьми благочестивыми, наберешься ума-разума, тогда и вернешься.
Дуняша глухо застонала и расплакалась. Однако на ее слезы никто не обратил внимания, только Сергей злорадно усмехнулся.
Как сквозь сон слышала Дуняша причитания матери, глухой голос отца. Сильные руки подхватили ее, вывели и посадили в дорожный рыдван. Щелкнул кнут, и экипаж покатил.
Свежий утренний ветерок заставил девушку очнуться от ее полубесчувственности. Прямо против нее сидел в рыдване отец Никандр и перебирал лествицу (кожаные четки у раскольников), беззвучно шевеля губами. Рядом с ней помещался брат. Он казался более веселым, чем всегда. Экипаж быстро катился по уходящей вдаль бесконечной, пыльной, залитой солнцем дороге. Поняла Дуняша, что дорога эта ведет ее к новой, неведомой и страшной жизни, и слезы опять полились из ее глаз.
— Сереженька! Куда же это меня? — спросила брата молодая девушка.
— К добрым людям, чтобы тебе баловаться неповадно было, — насмешливо ответил тот.
К вечеру остановились на ночлег, однако не на постоялом дворе, а в уединенно стоявшем в стороне от большой дороги доме, где вышедший им навстречу угрюмый мужик в долгополом темном кафтане встретил старца Никандра чрезвычайно почтительно и подошел к нему под благословение.
Потрапезовали, и перед отходом ко сну между хозяином, Никандром и Сергеем началась «душеспасительная» беседа, где часто упоминалось, что «вера ныне пестра» и что единое средство ко спасению — это переправиться в древнее, истинное православие.