Игра ангела
Шрифт:
— Как приятно видеть тебя, Давид, — сказала Отрава. — А ты похорошел. Прекрасно выглядишь.
— Это потому, что меня переехал трамвай. Барридо на месте?
— Что за вопрос? Для тебя он всегда на месте. Он очень обрадуется, когда я скажу, что ты заглянул к нам.
— Ты даже не представляешь как.
Отрава проводила меня в кабинет Барридо, обставленный как палата опереточного канцлера, поражая изобилием ковров, бюстов императоров, чучел животных и книг в кожаных переплетах, закупленных оптом, из чего я заключил, что в обложки, должно быть, вставлены чистые листы. Барридо одарил меня самой масленой
— Нам уже не терпится получить новый выпуск. Имейте в виду, что мы переиздаем два последних и у нас их отрывают с руками. Пять тысяч экземпляров дополнительно. Что вы об этом думаете?
Я подумал, что речь идет скорее всего о пятидесяти тысячах, не меньше, но только кивнул без особого воодушевления. Барридо и Эскобильяс виртуозно овладели трюком, известным в гильдии барселонских издателей как двойной тираж. С каждого издания печатался официальный и заявленный тираж в несколько тысяч экземпляров, с которых выплачивалась смехотворная доля прибыли автору. Затем, если книга имела успех, делали полноценный и подпольный тираж в десятки тысяч экземпляров, нигде не задекларированный, с которого автору не перепадало ни песеты. Дополнительный тираж мог отличаться от первого, поскольку Барридо организовал тайную типографию на старом колбасном заводе в Санта-Перпетуа-де-Могода. Когда такую книгу открывали, она издавала характерный запах хорошо прокопченных чорисо. [21]
21
Испанская колбаса.
— Боюсь, у меня плохие новости.
Барридо и Отрава переглянулись, причем сияние их улыбок нисколько не потускнело. На сцене возник Эскобильяс, материализовавшись в дверях. Он окинул меня взглядом с таким холодным и хмурым видом, как будто на глазок снимал мерку для гроба.
— Смотри, кто к нам пожаловал. Какой приятный сюрприз, верно? — спросил Барридо компаньона. Тот ограничился сухим кивком.
— И что это за плохие новости? — спросил Эскобильяс.
— Вы немного задерживаетесь, Мартин? — дружелюбно подсказал Барридо. — Не сомневаюсь, что мы можем уладить…
— Нет. Никакой задержки. Книги попросту не будет.
Эскобильяс подался вперед и вскинул брови. Барридо издал короткий смешок.
— Почему же книги не будет? — пожелал прояснить вопрос Эскобильяс.
— Потому что вчера я сжег ее и не сохранилось ни страницы рукописи.
В комнате установилось плотное молчание. Барридо сделал примирительный жест и указал на изделие, называвшееся креслом для посетителей, — мрачноватый глубокий трон, куда загоняли авторов и поставщиков, чтобы они оказывались на уровне глаз Барридо.
— Сядьте, Мартин, и расскажите по порядку. Вас что-то беспокоит, это заметно. Ничего не скрывайте от нас, мы ведь близкие люди.
Отрава и Эскобильяс убежденно закивали, выражая степень своего одобрения взглядом, исполненным восторженной преданности. Я предпочел не садиться. Остальные тоже стояли и смотрели на меня с таким выражением, словно я был соляной статуей, которая вот-вот должна заговорить. У Барридо, наверное, сводило челюсти от лучезарной улыбки, не сходившей с лица.
— Ну?
— Игнатиус Б. Самсон покончил с собой. Он оставил
— Автор погибает в одном из собственных романов? — в смятении переспросила Эрминия.
— В своем прощании в стиле avant-garde с миром сериальной литературы. Он не сомневался, что подобного рода пассаж вам придется по душе.
— Но неужели же нет никакого противоядия или?.. — взмолилась Отрава.
— Мартин, нет нужды напоминать, что именно вы, а не гипотетически покойный Игнатиус, подписали контракт… — обронил Эскобильяс.
Барридо вскинул руку, призывая компаньона замолчать.
— Мне кажется, я понимаю, что происходит, Мартин. Вы вымотаны. В течение многих лет вы не знали ни отдыха, ни покоя, и это обстоятельство наша фирма высоко ценит и приветствует. Конечно, вам нужна передышка. Я понимаю. Мы все понимаем, правда?
Барридо бросил взгляд на Эскобильяса и Отраву, и те снова закивали с соответствующим случаю выражением лица.
— Вы художник, вам хочется создавать произведения искусства, делать высокую литературу, нечто, что идет от сердца и благодаря чему ваше имя будет выведено золотыми буквами на скрижалях всемирной истории.
— В ваших устах это звучит почти смешно, — заметил я.
— Потому что так оно и есть, — вставил Эскобильяс.
— Нет, совсем нет, — перебил Барридо. — Это по-человечески объяснимо. А мы гуманны. Я, мой компаньон и Эрминия. Она же, будучи женщиной и существом редкой чувствительности, самая гуманная из нас всех. Правда, Эрминия?
— Гуманнейшая, — подтвердила Отрава.
— А так как мы гуманны, мы вас понимаем и хотим поддержать. Мы ведь гордимся вами и убеждены, что наш успех зависит от вашего, и, кроме того, в нашей фирме прежде всего отдают должное людям, а не цифрам.
Завершив фразу, Барридо сделал драматическую паузу. Возможно, он ожидал, что я взорвусь рукоплесканиями. Но так как я не пошевелился, он поспешил продолжить речь:
— Поэтому я хочу предложить следующее: возьмите полгода или девять месяцев, если необходимо — все же роды есть роды, — запритесь в кабинете и пишите главный труд своей жизни. Закончив роман, принесите его нам, и мы опубликуем его под вашим именем, костьми ляжем, поставим на карту все. Ведь мы на вашей стороне.
Я перевел взгляд с Барридо на Эскобильяса. Отрава готова была разрыдаться от полноты чувств.
— Разумеется, никакого аванса, — уточнил Эскобильяс.
Барридо взволнованно взмахнул рукой:
— Итак, что скажете?
Я приступил к работе в тот же день. Мой план был прост как дважды два: днем переписывать книгу Видаля, а ночью работать над собственной. Я собирался наточить и отполировать до блеска убогий арсенал средств, которым меня вооружил Игнатиус Б. Самсон, и заставить его послужить тому немногому достойному и благородному, что еще оставалось в душе — если там что-то сохранилось. Я писал из благодарности, от отчаяния и во имя тщеславия. Я писал в первую очередь для Кристины, чтобы доказать ей, что я способен заплатить долг Видалю и что Давид Мартин, хоть и стоя на краю могилы, заслужил право смотреть ей в глаза, не стыдясь своих смешных надежд.