Игорь Святославич
Шрифт:
— Уж коль Суздаль вровень с Киевом стоит, то чем Чернигов хуже?! — возмущался Ярослав.
Игорь сказал на это, что Святослав привык к покорности Ярослава, потому и не считается с ним.
— К примеру, Рюрик Ростиславич не сгибается перед Святославом, так тот и обращается с ним как с равным, хотя Рюрик намного моложе. Иль возьмем суздальского князя, он и вовсе в сыновья Святославу годится, а держится с ним на равной ноге.
— Я тоже решил полновластным князем стать, — признался Ярослав, — надоела мне опека.
Игорь позволил себе самодовольную усмешку.
— Я знаю, брат, что ты искал подо мной Чернигова, но я тебя не осуждаю за это, — продолжил Ярослав. — Тебе с твоим ретивым сердцем, конечно, тесно в Новгорде-Северском. Меня зло берет, что Святослав стол киевский не мне завещать хочет, как по родовому уставу следует, а сыновьям своим.
— Святославу ведомо, что за тяжкое бремя власть великокняжеская, может, потому он и хочет оградить тебя от нее в будущем, — заметил Игорь.
— Да какое, к черту, бремя! — презрительно воскликнул Ярослав. — Сиживали на столе киевском князья и старые и малые и вовсе безмозглые, однако ж тем бременем не тяготились.
— Святослав низко тебя ценит, брат, — откровенно сказал Игорь. — По его разумению, не годишься ты в великие князья. — И про себя добавил: «По моему разумению, тоже».
— В том-то и дело, — насупился Ярослав. — Гордыней обуян брат мой. За недоумка меня держит. А вот не стану я в его воле ходить, как тогда запоет? Только ты поддержи меня, брат, ежели что… — опасливо добавил он, взяв Игоря за руку.
Игорь пообещал стоять за Ярослава.
На Пасху Игорь с братом Всеволодом пожаловали в Чернигов.
Игорь взял с собой племянника Святослава, дабы тот привыкал к съездам княжеским. Да и Ярослав пусть видит, что у него за спиной не только брат стоит, но и племянник.
Среди торжественных церковных служб и пышных застолий сговорились князья быть едиными в делах и помыслах. Урядились они так: если вдруг занеможет Святослав Всеволодович либо в битве голову сложит, то стол киевский достанется Ярославу Всеволодовичу. В Чернигове сядет Игорь. В Новгороде-Северском — Всеволод. Юный Святослав Ольгович из Рыльска перейдет в Трубчевск.
— Что делать станете, ежели сыновья Святослава станут оспаривать у вас стол киевский? — обратился к Игорю Вышеслав.
Он присутствовал на всех тайных княжеских встречах и недоволен этим сговором.
— Как что? За мечи возьмемся, — бодро ответил Игорь.
— Брат на брата — не по-христиански это.
— А слова не держать — это по-христиански? Святослав мне Чернигов обещал. Пусть намеком, но обещал!
— Этот грех на нем, а не на тебе.
— Мне от этого не легче.
— Нехорошее дело вы задумали, князья. Несправедливое.
— Вот стану черниговским князем — и буду справедлив, как Соломон, —
— А что мне в летописи написать? — спросил Вышеслав.
— Напиши, что Ольговичи вместе справляли Пасху в Чернигове, но не было среди них Святослава Всеволодовича, который в мыслях ставил себя выше всех, — не задумываясь, ответил Игорь. — Добавь также, что не нравилось это братьям его и сговорились они стоять друг за друга по родовому уставу.
Вышеслав не стал перечить Игорю и изложил в летописи все, как было велено. Хотелось ему верить, что не дойдет у Ольговичей до кровавой распри.
Так и сказал он Ефросинье, от которой не держал тайн:
— Дай-то Бог, чтобы Святослав Всеволодович прозорливее оказался либо исчезло доверие Игоря к Ярославу. Не будет на Руси спасения от половцев, коль Ярослав Всеволодович станет киевским князем.
— А кабы Игорю сесть на столе киевском? — осторожно поинтересовалась Ефросинья. — Годится ли он в великие князья?
— Да уж лучше бы Игорю владеть Киевом, чем Ярославу, — чистосердечно признался Вышеслав. — Игорь хоть ратным духом полон.
Последнее время Вышеслав стал замечать, что Ефросинья как-то странно на него поглядывает. И в поведении ее появились перемены: то будто ненароком задержит свою ладонь на его руке, то приклонит голову ему на плечо, сидя рядом за какой-нибудь книгой. Порой во время беседы Ефросинья замолкала на полуслове, глядя Вышеславу прямо в глаза. При этом в ее глазах зажигались огоньки, таинственные и зовущие. В такие минуты Вышеслав не мог побороть в себе какое-то смутное волнение, в груди вдруг разливалось приятное тепло.
Однажды, переводя вместе с Ефросиньей трудный греческий текст, Вышеслав похвалил княгиню за отменное знание грамматики.
— Не будь тебя рядом, Фрося, я в этом месте неверно поставил бы ударение, — признался Вышеслав.
— Так поцелуй меня за это, — с лукавой улыбкой промолвила Ефросинья.
Вышеслав смутился и хотел было отшутиться, но не успел.
Ефросинья крепко стиснула ему руку и призывно прошептала:
— Ну же, смелее! Мы ведь одни.
Большие светло-карие глаза под густыми бровями отражали все ее чувства. Страстное желание поцелуя угадывалось и у нее в губах, чуть приоткрытых и подрагивающих. Она тянулась к Вышеславу, видя его колебания.
— Неужто не люба я тебе совсем? — почти в отчаянии прошептала княгиня.
— Люба, — выдохнул Вышеслав и стиснул Ефросинью в объятиях.
Долгий поцелуй, соединивший их уста, явился тем откровением, какое эти двое таили в себе, подавляя подспудно все проявления личной симпатии.
Если цветок любви уже пышно расцвел в романтической душе Ефросиньи, то в душе Вышеслава только-только показался маленький росток — привычка бороться со всем греховным была слишком сильной.