Игорь Святославич
Шрифт:
Так Игорь узнал про безъязыкого басурманина, изготовившего ханам негасимый греческий огонь.
— Что же стало с тем персом? — спросил Игорь у мадьярки, видевшей его в войске Кончака.
Однако Жужа не могла ответить на этот вопрос: она не знала.
Наведавшись в Чернигов, Игорь встретился там с боярином Ольстином, который с возмущением рассказывал, как его чуть не лишили жизни свои же русичи.
— Гридни Давыда Ростиславича схватили меня в стане половецком, ногами пинали, оскорбляли словесно, — жаловался Ольстин, — готовы были мечами
Далее стал жаловаться Игорю Ярослав Всеволодович:
— В измене обвиняют меня Ростиславичи и зять мой иже с ними. Говорят, мол, мы жизней своих не щадим, сражаясь с погаными, а ты, подлец, за нашими спинами с Кончаком о мире договариваешься. Кабы не Святослав, дошло бы у меня дело до войны с Ростиславичами. Вот какие дела, брат.
Но Игоря это мало занимало. Он стал расспрашивать Ольстина про греческий огонь и про басурманина, знавшего секрет его изготовления.
Ольстин поведал, что того басурманина пленили вместе с Глебом Тирпеевичем и другими знатными половцами.
— И горшки, в коих то огненное зелье хранилось, тоже захвачены воинами киевского князя, — молвил Ольстин. — Взяли киевляне и машины огнеметные, кои поганые на быках да на полозьях по слегу до рубежей наших дотащили. Диковинные те машины, но Святослав повелел сжечь их.
«Вот бы мне заполучить этого басурманина либо зелье огненное, — размышлял Игорь, — навел бы я страху на соседних князей. И с Киева и с Суздаля спала бы нынешняя спесь».
Младшие сыновья Игоря, навестившие мать, первым делом рассказали ей про мадьярку, что живет ныне у них в тереме на правах хозяйки.
Ефросинья подступила с расспросами к Алене, которая сама недавно родила сына от Игоря и вроде бы как вступила в княжескую семью.
— Я-то думала, что ты в моей спальне хозяйничаешь, а это, оказывается, не так. Что за мадьярка? Откуда взялась?
— Князь из похода привез, — ответила Алена. — По слухам, ему ее Кончак подарил. Жужой кличут.
Ефросинья усмехнулась:
— Чудное имя! Как будто пчелиное.
— Она и смахивает на пчелку, мадьярка эта, — сказала Алена. — Весь день порхает по терему, не присядет ни разу. Жужа князю нашему и служанка, и наложница, и кухарка, и знахарка. Скоро, чаю, главной советчицей станет.
— Ты-то ладишь с ней? — поинтересовалась Ефросинья.
— Я при детях состою и воли не меньше мадьярки имею, — горделиво ответила служанка. — Князь к сыновьям Жужу не подпускает, ибо по-русски она плохо разумеет.
— Муж мой все так же с холопками путается?
— Жужой он увлечен, на шаг от себя ее не отпускает. Вот как мадьярка его приворожила!
— Она красивая?
— К сожалению, — вздохнула Алена.
— Неужто красивее тебя?
— Лицом вроде бы не красивее, — пожала плечами половчанка, — но очи у нее колдовские. Как взглянет, так у князя руки к ней и тянутся.
Ефросинья задумалась: значит, не тоскует без нее Игорь.
— У тебя-то с Вышеславом как? — осторожно спросила Алена, знавшая о сердечных порывах
— Да никак, — отмахнулась Ефросинья.
— Ну и зря, — осуждающе произнесла половчанка. — Не теряла бы ты время даром. Неужто тело своего не просит?
Ефросинья опустила глаза, боясь, что Алена по ним все прочтет.
— Не теряйся, милая моя! — твердо сказала Алена, взяв Ефросинью за руку. — Счастье женщины не только в детях, поверь.
— Боюсь я кары Господней, — призналась Ефросинья.
— Рождение ребенка тоже грех, госпожа. Тем не менее никто из жен рожать не отказывается, — с лукавым выражением лица заметила Алена. Она подтолкнула Ефросинью локтем: — Вышеслав-то поглядывает на тебя?
— По глазам его вижу, что желанна я ему, — прошептала та в ответ и обняла Алену. — Мочи нету терпеть эту муку!
Странное двойственное чувство владело Ефросиньей с той поры, как она поселилась в Путивле. Здесь все ей было знакомо. Старый терем с покосившимся крыльцом и просевшими полами в некоторых светлицах второго яруса напомнил княгине пору юности, когда она приехала сюда с мужем, переполненная счастьем первых брачных ночей.
Здесь она родила троих сыновей. Отсюда провожала Игоря в первый поход…
Терем был все тот же: со скрипучими дверями, с мышиной возней в темных углах, с грубыми росписями на стенах и толстых дубовых колоннах, поддерживающих своды.
Но Ефросинья была уже другая.
Если разум еще пока удерживал княгиню от греховного увлечения, то сердце шептало ей о другом. Благо тот, кто занимал ее помыслы, находился тут же.
До приезда Вышеслава в тереме никто не жил, кроме княжеского огнищанина, его жены и дочерей. Прибывший сюда Вышеслав лишь немного потеснил их.
У воеводы Ясновита был свой дом в Путивле, поэтому в княжеском тереме он появлялся не часто. Бразды правления городом были у него в руках, а Вышеслав был скорее изгоем, нежели советником. Местные бояре не жаловали Вышеслава за его привычку запросто общаться с простонародьем, приглашать в гости странствующих монахов и купцов, видавших разные страны.
«О чем с ними толковать? — с презрением говорили бояре. — О том, как в Царьграде иль в Колобжеге живут? Так нам до того дела нет!»
Ефросинья с первого дня завела в тереме свои порядки, ясно дав понять, что отныне хозяйка здесь она.
Огнищанин Радим и Вышеслав княгине не перечили, уступая ей во всем. Ефимия, жена огнищанина, и обе их дочки настолько привязались к Ефросинье, что жили ее заботами, грустили ее печалями. Ефимия помнила княгиню еще отроковицей, ибо сама в ту пору поселилась в Путивле, выйдя замуж за Радима.
И вот уже сколько лет пролетело!
Глава тринадцатая. Замысел Игоря
Неласково разговаривал с сыном воевода Бренк:
— Пищу слухам да кривотолкам даешь ты, Вышеслав, живя тут под одной крышей с женой княжеской. Иль сам не разумеешь этого? Поглупел, что ли, от книг своих?