Игорь Святославич
Шрифт:
Но Игорю было стыдно взглянуть Олегу в глаза: если бы тот знал истинную причину его волнения! Не скорая женитьба пугала Игоря, а то, что Ефросинья может встать между ним и Агафьей.
У Игоря теплилась надежда, что, быть может, дочь галицкого князя блистает неземной красотой, тогда он сразу потеряет голову от любви к ней. И это новое чувство переборет в нем любовь к Агафье, очистит от греховной связи.
Ночью, лежа в постели, Игорь по-разному представлял свою встречу с Ефросиньей.
На деле вышло все иначе.
Рано поутру Олег со своими
В светлом осеннем лесу, роняющем желтые и бурые листья, далеко разносился вой охотничьих рогов и тяжелый топот бегущих зубров.
Придесненские дубово-кленовые леса гигантской подковой охватывали подступающую к Новгороду-Северскому равнину. Весь правый берег реки Десны утопал в дремучих лесах. Густые дебри тянулись и по берегам реки Сновь, впадающей в Десну.
В Новгород-Северский охотники вернулись поздно вечером.
Игорь едва сбросил с плеч намокший плащ на обратном пути охотников застал дождь, — как вошла мать с улыбкой на устах.
— Пойдем, сын мой, — сказала Манефа, поцеловав сына. — Я познакомлю тебя с твоей невестой.
— Разве галичане приехали? — удивился Игорь.
Он не увидел на теремном дворе ни лошадей, ни повозок, как бывало, если прибывали гости издалека.
— Слава Богу, приехали, — ответила Манефа. — До дождя успели. Идем же!
Видя хорошее настроение матери, Игорь приободрился, — значит, невеста ей приглянулась. Стало быть, недурна собой его суженая!
В покоях княгини витал незнакомый Игорю аромат греческих благовоний. Стояли большие сундуки с приданым.
Служанки Манефы убирали со стола остатки обильной трапезы.
Стоявшая у окна незнакомая девушка в длинном платье из розовой парчи обернулась, когда Манефа окликнула ее по имени.
— Вот твой нареченный жених, — сказала княгиня, подтолкнув сына вперед.
Игорь и Ефросинья застыли на месте, глядя друг на друга. Оба были смущены и хранили молчание.
При виде Ярославовой дочери Игорь почувствовал разочарование.
Перед ним стояла широкая в плечах и бедрах высокая отроковица.
На вид Ефросинье смело можно было дать лет шестнадцать. Лицо ее имело правильные черты, хотя и несколько крупные. У нее были большие, широко поставленные глаза, полные наивной простоты. Она была бледна, и эта бледность необычайно подходила к ее красиво очерченным алым губам. Крупный прямой нос и густые брови заметно огрубляли девичий лик.
У Ефросиньи были темно-русые, слегка вьющиеся волосы, заплетенные в толстую длинную косу.
Игорь, познавший запретный плод, невольно задержал взгляд на девичьей груди, которой было явно тесно под платьем.
Агафья была гораздо милее и обворожительнее этой застенчивой нескладной девочки. И от того в душе Игоря расползлось чувство какой-то безысходности, словно он потерял свое счастье навсегда.
— Что же вы как воды в рот набрали? — шутливо промолвила княгиня. — Вы теперь суженые перед Богом и людьми. — Манефа легонько толкнула Игоря: — Поцелуй же невесту свою, стоишь
Игорь шагнул к Ефросинье и осторожно коснулся губами ее нежной щеки.
Вместе с Ефросиньей приехал ее брат Владимир, которому, как и Игорю, было семнадцать лет. При первой же встрече Игорь и Владимир почувствовали взаимную симпатию.
Владимир очень походил на сестру. У него был такой же крупный нос, густые низкие брови и широко поставленные глаза. Только у Ефросиньи очи были светло-карие, а у Владимира — серые.
Игорь показал гостю стены и башни детинца, белокаменную Михайловскую церковь, новгородский торг…
Владимир нисколько не задавался перед Игорем, когда, сравнивая увиденное, говорил, что у них в Галиче и стены выше, и торжище обширнее, и каменных храмов больше десятка.
— Недаром Галич соперник самого Киева, — сказал Игорь. — Куда до него Новгороду-Северскому! Отец твой могучий князь, держит в страхе и венгров, и ляхов, и половцев.
Владимир вдруг помрачнел:
— Отец мой ныне охладел к ратным делам. Он увлечен наложницей своей, женщиной низкого происхождения. И тем позорит мою мать! Сказал я ему как-то в глаза слово нелестное, так он меня с глаз долой спровадил. Велел Ефросинью в пути охранять. Останься, говорит, до самой свадьбы и проследи, чтобы все было по чести. Понимаешь теперь, отчего я тут? — с невеселой усмешкой спросил Владимир.
Игорь кивнул…
Свадьбу Игоря и Ефросиньи сыграли в Покров день. С этого дня и до первого снега на Руси было в обычае проводить (свадебные торжества.
За шумным свадебным столом в княжеской гриднице было полно гостей. Тут были и старшие Олеговы дружинники с женами, и боярские сыновья, Игоревы ровесники, и приближенные княжеские люди: тиуны, огнищане, мечники… Приехал из Сновска Ярослав Всеволодович, родной брат черниговского князя. Из Смоленска приехала Премислава, родная сестра Олега. Премислава была замужем за смоленским князем Романом Ростиславичем. Тот, в свою очередь, доводился родным братом Агафье, жене Олега.
Княгиня Манефа восседала на почетном месте среди самых именитых гостей. Сегодня она была улыбчива и приветлива со всеми. С таким тестем, как Ярослав Осмомысл, ее любимый Игорь непременно станет властителем, с которым будут считаться другие князья, если, конечно, он не унаследует нрав старшего брата.
«Не унаследует, — думала счастливая Манефа, — я не допущу такого!»
Среди этого веселья лишь двоим в гриднице было невесело: Игорю и Агафье.
Сидевший во главе стола Игорь не всегда слышал, что говорит ему робким голоском сидевшая рядом Ефросинья. Он часто ловил на себе печальный взгляд Агафьи, почти незаметной среди боярских жен, и отвечал ей таким же обреченно-печальным взором. Нелегко в семнадцать лет таить в себе печаль-кручину да еще при этом улыбаться. И Игорь опрокидывал в рот одну полную чашу за другой. Хмель ударял в голову, навевая странное безразличие и желание горланить во все горло срамные песни, какие поют скоморохи.