Игорь Святославич

Поротников Виктор Петрович

Вокруг засмеялись.

Чернобровая покраснела и, с трудом выдернув топор из колоды, замахнулась снова. На этот раз лезвие топора вонзилось в чурбак как раз посередине. Однако удар был слабый, и деревяшка не раскололась.

— Не рассекла ты голову поганому, милая, — сказал Вышеслав, подходя к чернобровой. — А это означает, что следующий замах этот поганый не даст тебе сделать, но пронзит тебя копьем иль саблей зарубит. Впрочем, я думаю, басурманин живо распознает, что перед ним девица, а не воин, и с радостью полонит тебя, милая.

С

этими словами Вышеслав с легкостью подхватил на руки девушку, издавшую испуганный вскрик, и перекинул через седло стоявшего у коновязи коня.

Ратники загоготали пуще прежнего, глядя, как девица беспомощно болтает ногами в воздухе, и слыша ее визг, вызванный испуганными шараханьями коня.

— Довольно потешаться, воевода, — подступила к Вышеславу Горислава. — Мы не за тем сюда пришли. Ныне из нас плохие воины, но, дай срок, и в наших руках сила появится.

Вышеслав успокоил коня и снял с седла молодицу. Чернобровая едва не плакала от стыда и обиды.

— Обучать вас ратному мастерству у меня времени нет, — сурово сказал Вышеслав и кивнул в сторону ратников: — Мне бы этих успеть хоть чему-то научить.

— Мы и сами до всего дойдем, — не отступала Горислава, — ты только покажи, что и как, воевода.

— Сарафан придется снять, боярышня, — заметил Вышеслав, забирая меч у Гориславы. — Вместо него кольчуга на тело да шлем на голову.

— Знаем, знаем, — хором отозвались девушки. — Не пугай, воевода.

— Да вы и щитов-то в руках не держали, — раздражаясь, сказал Вышеслав. — Не сладите вы ни с копьями, ни с луками тугими. Это вам не веретена крутить!

— Сладим, воевода, — сказала Горислава. — Ты нам только не мешай.

Вышеслав махнул рукой:

— Ладно, ступайте в сотню к Борису. Он вас всему обучит, а я вооружение дам. С Богом, горлицы!

Вскоре весь город говорил о том, что в пешей городской сотне обучаются ратному делу дочери имовитых бояр и лучших мастеровых, чьи отцы сгинули в поле половецком. Поговаривали, что есть среди тех девиц отчаянных даже несколько молодых монахинь из местного женского монастыря. Кто-то говорил, что всего семь девушек в сотне у тысяцкого Бориса, кто-то утверждал, что уже пятнадцать.

Заинтересовалась девицами-воинами и Ефросинья.

Как-то за обедом княгиня стала расспрашивать о них Вышеслава. Сколько лет молодицам? Пригожи ли они? И каких родителей чада?

Вышеслав, уловив ревнивые нотки в голосе Ефросиньи, с усмешкой промолвил:

— Дивлюсь я тебе, Фрося. Как будто у меня есть досуг, чтобы за девками бесшабашными поглядывать. Не в моей дружине они, а в Борисовой сотне: намается он с ними!

— Может, девицы те и в Борисовой сотне, но оружие ты им давал, — холодно произнесла Ефросинья. — Служанки мои видели некоторых на теремном дворе. Сказывают, девки прямо кровь с молоком! А я-то, глупая, думаю, с кем это мой милый пропадает с рассвета до полуночи.

— Ратников я обучаю, Фрося, — нахмурился Вышеслав, отодвигая тарелку с кашей.

— Ясно, каких ратников! —

усмехнулась княгиня. — Тех, что косы носят и мочатся сидя!

Вышеслав с молчаливым удивлением воззрился на Ефросинью: такой он видел ее впервые.

— Ты думаешь, чьего ребенка я ношу под сердцем? — продолжила княгиня, не пряча слез. — Твоего, Вышеслав. Не об Игоре, а о тебе да о Владимире думала я ночами, проводив вас в поход. О тебе молила Бога денно и нощно, чтоб Всевышний уберег от стрел и копий поганских. И ты уцелел, Вышеслав, выжил моими молитвами. Ты теперь мой, только мой! Так почему же я провожу ночи одна? Почему ты избегаешь меня? Неужели я так подурнела? Неужели ты разлюбил меня?

Вышеслав прижал Ефросинью к себе, чувствуя, что ее трясет в нервном припадке. Он шептал ей слова утешения, гладил по волосам. И не знал, как сказать, что не может он делить с нею ложе именно теперь, когда Игорь томится в плену…

Ефимия, улучив момент, наставляла Вышеслава:

— Коль зашло у вас дальше некуда, молодец, то лучше бы тебе не печалить княгиню понапрасну, ведь, ей рожать скоро. Она по тебе с ума сходит, а ты словно не видишь! Да еще молодиц в войско набрал, тоже удумал!

— Я?! — возмутился Вышеслав. — Молодицы те сами пришли в дружину проситься.

— Ну и гнал бы их в шею! — прошипела Ефимия. — Княгиня видишь как подурнела перед родами: их красота и младость ей как нож в сердце!

Днем позже в покои к Вышеславу неожиданно пришла боярыня Епифания, муж которой ушел в поход вместе с Игоревым полком. Пришла и сказала язвительно:

— Ежели ты, воевода, дочь мою семнадцатилетнюю в дружину взял, то, может, и меня возьмешь заодно? У меня и силы побольше, и ростом я повыше, издали за мужчину сойду.

— Я твою дочь, боярыня, за косу в войско не тянул, сама она пришла, — разозлился Вышеслав.

— Сначала сын мой старший пал в сече на Чернорые-реке, потом брат голову сложил под Глебовом, а ныне муж в степях сгинул, — горестно перечислила Епифания. — Осталась дочь-красавица, и на ту уже кольчугу примерили. Без внуков хочешь меня оставить, воевода!

Епифания сделала стремительный шаг к Вышеславу, заметив, что он хочет отвернуться к окну, и повернула его к себе. В руках у нее и впрямь чувствовалась сила.

— В очи мне смотри, боярин. Ты один из Степи вернулся. Знаю, в сече ты стоял храбро и не на тебе вина за смерть мужей наших. Но ты княжий старший дружинник и был советником Игоря, потому и обращаюсь к тебе. Ответь, как мне дальше жить на белом свете, коль погибнет моя Василисушка? Кроме нее у меня никого нет. Мужа другого я, может, и найду, но детей у меня уже не будет, ибо годы мои ушли.

— Нелегко мне ответить на твой вопрос, — печально промолвил Вышеслав. — Был бы я Бог, то воскресил бы сына твоего, и брата, и мужа. Но я сам смертен есть. И еще более несчастен, чем ты, боярыня, поскольку ты тревожишься за дочь единственную, а у меня тревога за целый город. Стены есть, да защищать их некому…