Игорь Саввович
Шрифт:
– Виктория Васильевна, у вас нет дворника Бочинина?
– Он в приемной, Игорь Саввович. Что прикажете?..
Трестовского дворника Игорь Саввович Гольцов встретил в центре кабинета, усадил на стул, сам уселся на свой подоконник – лобное место. После звонка полковника Сиротина он вспомнил, что краем уха слышал о деле дворника. У него будто бы неизлечимо больна мать, ухаживать за ней некому, в больницу хроническую больную не принимают, а законники из районного отдела милиции отказали в прописке сестре Бочинина, которая собиралась обихаживать больную мать.
– Петр Семенович, – вспомнив
Дворник, маленький человек с большими руками, просиял, вскочил, начал топтаться на месте, не зная, что сказать или сделать. Он твердо помнил, что Игорь Саввович Гольцов – заместитель главного инженера – никогда не говорит «сделаю», если не был уверен на сто процентов в успехе. Чаще всего Гольцов в ответ на просьбы говорил: «Не могу», – а потом помогал… при помощи Сиротина.
– Игорь Саввович, ну, Игорь Саввович… Вот, Игорь Саввович!
– До свидания, до свидания, товарищ Бочинин!
Дворник оставил в кабинете вкусный запах горелой травы; сосредоточившись, Игорь Саввович вспомнил, что утром в углу трестовского двора горел костер, дымный, вкусно пахнущий, и теперь было понятно, чем так хорошо пахнул дворник… Игорь Саввович набрал номер на обкомовском телефоне.
– Полковник Сиротин слушает!
– Ты угомонился насчет лифтерши? – зло спросил Игорь Саввович – Что? Ладно, с этим потом… Приходил Бочинин. Может быть, объяснишь, Митрий Микитич, откуда ты узнал, что Бочинин придет ко мне?
Смешно, но Дмитрия Никитича Сиротина начали в городе звать «Митрием Микитичем» после того, как он сам рассказал глупый деревенский анекдот. Якобы древний дед хвастается: «У меня три сына, и все начинаются на букву „М“: Микита, Миколай и Митрий!» После этого добрый и веселый полковник для всех навечно сделался Митрием Микитичем, и даже жена Нина так его называла.
– Чего молчишь? – насмешливо спросил Митрий Микитич. – Проси! – Он захохотал. – Дело знаю, сестру пропишем, но ты проси меня прописать!
С полковником Игорь Саввович познакомился пять лет назад из-за нелетной погоды в одном деревянном городишке. Они вместе только пообедали, но этого было достаточно, чтобы простецкий и доброжелательный, не способный и пяти минут прожить в одиночестве полковник стал, пожалуй, самым близким человеком в Ромске для Игоря Саввовича. Они бывали друг у друга в гостях, ни одну пирушку не проводили порознь, ежедневно по пять раз перезванивались.
– Ну ладно, слушай, чего было! – захохотал полковник и слегка понизил голос: – Ой, чего было! Твой Николаев вчера звонил моему генералу насчет этого Бочинина…
Игорь Саввович откинулся на спинку стула:
– Ну!
Трубка восторженно хихикнула:
– Ля-ля-ля! Мой генерал предложил твоему генералу помочь положить в больницу мать дворника, а в прописочке – того, отказал! Ля-ля-ля! А твой генерал, похоже, очень заинтересован именно в прописке.
Игорь Саввович тоже улыбнулся – обстановка была ясной, как детская игрушка.
– Когда наш генерал отказал вашему генералу, – вкрадчиво продолжала трубка, – ваш генерал сказал, что дело о прописке сестры дворника Бочинина он поручит товарищу
– Слышу хорошо! – ответил Игорь Саввович. – Бывай!
– Бывай!
Игорь Саввович в третий раз сел на подоконник; некоторое время он думал о Николаеве, видел мысленно его лицо и глаза, когда управляющему трестом отказали в прописке сестры дворника, потом невольно глянул на наручные японские часы – перевалило на одиннадцатый час. Это значило, что у главного инженера Валентинова началось совещание по Коло-Юльскому плоту; сославшись на головную боль, Игорь Саввович собирался отсутствовать, но секретарша сообщила, что будет первый секретарь обкома партии Левашев и стоило, пожалуй, пойти на такое сверхответственное совещание.
Левашев! Выросший в атмосфере, где не было робости перед чинами, Игорь Саввович был тайно от самого себя полон терпкого и даже удивленного любопытства к молодому первому секретарю обкома партии, ставшему за три-четыре года любимцем области. Левашевым гордились, Левашева уважали, Левашева боялись, у Левашева искали и находили правду, в Левашева верили. Левашев, Левашев, Левашев – только и слышалось в городе и области.
– Ладушки!
Игорь Саввович тихо вошел в кабинет Валентинова в тот момент, когда главный инженер, поглядев на настольные часы, поднялся из высокого кресла. В черном костюме и черной жилетке, при темно-вишневом узком галстуке, нарядный, как новый автомобиль, Валентинов медленным движением взъерошил седые кудри. Для чего он это сделал, понять было невозможно, но из-за привычности происходящего никто на это внимания не обратил.
– Друзья! – произнес Валентинов и сделал тонкой рукой торжественный жест. – Проблема ликвидации молевого сплава на последней реке нашей конторы имеет не только экономическую, но и философскую и политическую окраску. Молевой сплав – это, позвольте заметить, экологическая катастрофа. Утоп, так называемый утоп, друзья мои, медленно и верно уничтожает водоемы. Обмеление рек, в свою очередь, приводит к обезлесению берегов, а это – начало длинной и губительной цепочки, конец которой – пустая земля. Товарищи, друзья…
Игорь Саввович легко отключился от высокопарной речи главного. Чем слушать Валентинова, интереснее было подумать, почему на совещании нет управляющего Николаева, хотя слева от Валентинова, сбоку и в углу тихо и скромно сидел первый секретарь обкома партии Кузьма Юрьевич Левашев – видный мужчина с квадратными губами, что Игорю Саввовичу почему-то не нравилось. На Левашеве был кремовый легкий костюм и предельно открытые летние туфли. Он внимательно слушал Валентинова и, казалось, со всем сказанным соглашался. Так почему же нет в кабинете управляющего Николаева, если на совещании Левашев? Почему нет человека, который имел обыкновение сквозь все препятствия пробиваться в первый ряд любого совещания, где его мог видеть Левашев, и поедал при этом первого секретаря обожающими, влюбленными глазами?