Иерусалим правит

Муркок Майкл

— Чтобы вас успокоить, дружище… Вы же хотите быть в лучшей форме. И вчера это, конечно, сработало. Какие превосходные кадры получились!

Мы сидели вместе в нашей каюте, и Квелч читал мне Браунинга и некоторых более современных авторов. Но я никак не мог сосредоточиться на смысле слов. Я изо всех сил пытался найти способ, позволивший бы мне описать возникшую проблему. Наконец я признался, что прекрасно понимаю логику своих партнеров и их потребности, но не желаю, чтобы мы с Эсме впредь снимались обнаженными.

— Дело не в том, что мы имеем в виду, а в том, как нас поймут, — сказал я.

Квелч отмахнулся. Он уверил меня, что возражать станут только немногие зануды в Америке, а в Европе мое имя

будет известно в каждой семье. Выдающийся художник! Великий инженер! Но я по-прежнему колебался. Есть и другое затруднение, сказал я; дело в моей операции. Он выразил сочувствие. Он не знал, что у меня есть подобные проблемы. Шрам? Он не помнил шрама.

Шрам, ответил я, был тайным и неизгладимым. И затем, не в силах нести свое тяжкое бремя в одиночку, я рассказал ему, что мой отец, социалист, врач и современный человек, исполнил варварскую хирургическую операцию, от последствий которой я страдал много лет и которая много раз могла стоить мне жизни. Квелч все понял. Он слышал о таких операциях. Детям в Англии их тогда делали очень часто. Он даже знал, что это вошло в моду в низших классах общества. Волноваться глупо. Это вовсе не клеймо. Все поймут.

— Кроме того, — рассмеялся он, — ваш лысый джентльмен, знаете ли, не будет сильно выделяться в этой стране!

Последние слова меня нисколько не утешили! Но он продолжал говорить, что подобные вещи теперь не имеют ни малейшего значения за пределами Украины и мои волнения по этому поводу просто нелепы и старомодны. Никто не примет меня за того, кем я не являюсь. Пришло время оставить позади все глупые мысли и страхи.

— В конце концов, мой дорогой Питерс, fortuna favet fortibus!

И еще говорили: «Fortuna favet fatuis» [500] . Если бы я был дураком, которого любила Фортуна!

Тем вечером я пришел на площадку в легком пальто. Я заранее надел свой костюм, чтобы избежать неловких ситуаций. Я чувствовал некоторую слабость. Отдельные детали того вечера вылетели у меня из головы, но я еще помню, что нам нужно было заново разыграть сцену в «гробнице» — ее устроили в небольшой разрушенной коптской часовне в предместьях города; стены часовни недавно покрыли фресками, на которых, как предполагалось, изображены жизнь и посмертное странствие нашей мифической царицы. Эсме будет прикована в гробу, на месте мумии. Ее удел — остаться там навсегда; так она займет место царицы, которой осмелилась бросить вызов. Мы снимем несколько вариантов сцены. В одной версии я заколю ее кинжалом. В другой я прижмусь к ее губам, и мои мускулы напрягутся, как будто я хочу освободить ее. Потом я подарю ей один поцелуй, развернусь и умчусь прочь по хлипкому картонному коридору, который изображает туннель, ведущий к гробнице. Я вновь приближаюсь к Эсме, уже лежащей на плите; ее ноги прижаты к теплому камню, ее восхитительное тело извивается, в каждом движении выражается неподдельный ужас. Я горжусь ею. Я оживляюсь. Я никогда не чувствовал такой удивительной силы. Я никогда не хотел этой силы. Но она не покинет меня. Зверь внутри меня движется и рвется наружу. У нас в животе металл. Я отступаю, чувствуя, как в атмосфере скапливается электричество. Я оборачиваюсь к Симэну.

500

Удача любит отважных… Удача любит дураков (лат.).

— Я не могу, — произношу я.

— Ты должен. — Он говорит негромко и настойчиво. Кажется, в его голосе слышится страх. — Должен.

Я начинаю дрожать. Подходит сэр Рэнальф:

— Мой бедный старый друг, вы больны?

Я вообще не могу играть в этой сцене. Я никогда не сыграю. Он спрашивает, нервничаю ли я. Я не знаю. Я дрожу.

Сэр Рэнальф произносит какие-то успокоительные слова. Он отдает меня на попечение Квелча. Морфий и кокаин помогают мне собраться. Теперь я чувствую себя очень виноватым. Я вел себя непрофессионально. Если я подведу своего потенциального покровителя — это может повредить моим личным интересам.

Когда я возвращаюсь на площадку, Эсме уже успокаивается. Ее глаза закрыты, и она вздыхает, словно погружается в сон. Отдаляясь, она становится другим существом, прекрасным зверьком, еще более желанным. Теперь я гораздо спокойнее, я почти весел — я поправляю свой костюм, позволяю эфиопке добавить последние штрихи к гриму и иду к алтарю. Все боги Египта смотрят на меня свысока. Пока Симэн двигает камеру, я с внезапным ужасом гляжу на Гора и Анубиса, Осириса и Изиду, Мут и Сета, Тота и полубогов с головами животных, окружающих нас. Зверь соединяется с мужчиной, женщина — со зверем. Я чувствую в себе силу зверя. Я чувствую ту ужасную силу, которая может вселиться в каждого из нас, если мы предложим ей войти, но которой мы должны управлять. Я могу ею управлять. Я управлял ею с тех пор. Затем Эсме начинает кричать, издает странный слабый звук, приходящий из снов, и я оборачиваюсь и вижу, как на ее лице появляются, сменяя друг друга, разные выражения, словно маски слетают одна за одной; ее глаза открываются, и она улыбается мне. Она думает, что я могу спасти ее.

— Давай, Макси, давай! — шепчет сэр Рэнальф, который прячется за спиной Симэна. — Ты не знаешь, убить ее или истязать. Ты в бешенстве. У тебя в руке нож! Но ты не можешь немедленно убить ту, которую любил так страстно. И какова будет твоя месть?

И я прижимаюсь к ней, целуя ее, лаская ее, припадаю всем телом к мягкой, трепещущей плоти. Крики теперь звучат приглушенно, и они пугают меня. Я продолжаю целовать и ласкать ее, но вдохновение снова начинает меня подводить. Я встаю, ступаю на острые камни и объявляю, что больше ничего не сделаю.

— Но это невозможно.

Говорит негритянка. Глубокий, четкий голос, великолепный и чувственный.

— У нас должно состояться изнасилование, полагаю. Иначе просто не будет развязки. А публика требует развязки.

Я не понимаю ее. Я слышу, как сэр Рэнальф решительно беседует с ней, но не могу разобрать ни слова. Она непреклонна. Сэр Рэнальф подходит ко мне.

— Мой милый мальчик, это наша главная покровительница. Любой из нас поступил бы очень глупо, обидев столь важную персону. Если бы вы смогли как-то отыскать необходимое вдохновение, я был бы вам весьма признателен.

Я стою и качаю головой. Внезапно негритянка шагает вперед, словно водоворот из ярких шелков и перекатывающейся черной плоти. Она движется с осторожностью великана.

Она резко вздыхает. Теперь ее глубокий грудной голос наполнен печалью.

— Я хотела принять участие в одной из величайших кинокартин этого века. Насилие обеспечит катарсис. Развязку. Ты понимаешь Фрейда?

Я говорю, что не готов притворяться, будто насилую свою девушку.

— Мы и не предлагали тебе притворяться. — Крупное тело негритянки шевелится, словно она беззвучно смеется.

— Тогда я не буду больше играть. — Я с трудом могу сфокусировать взгляд.

От этого существа исходит аура сверхъестественной власти. Ее глаза преодолевают любое неповиновение. И все же я стою на своем. Ради моей девочки. Ради себя самого.

— Это настоящий позор, дорогой мальчик, — бормочет сэр Рэнальф из-за спины своего «партнера». — Для всех нас это исключительно важно.

— Вы, однако же, просите слишком многого. — Губы у меня пересохли, слова звучат несвязно. — Я и Эсме утром возвращаемся в Каир. Полагаю, вы действительно напугали ее. — Я наклоняюсь и стискиваю ее благодарные пальцы. — Все это зашло слишком далеко.