Идущие в ночь
Шрифт:
На лесной просеке неподвижно стоял человек. Его правую щёку освещал синий луч заходящего Меара; показавшийся из-за горизонта Четтан окрасил его лицо багрянцем с другой стороны.
Человек смотрел прямо перед собой — на два лежащих на земле тела, что казались безжизненными. Но вот одно из них зашевелилось, меняя форму — как комок глины под пальцами гончара, как железо в плавильной печи. Человек нагнулся и стремительно выхватил из пышущей жаром плоти оборотня тёмную от крови стрелу.
В тот же миг отблеск Меара на его лице погас, и зашевелилось второе тело. Человек склонился
Я пришла в себя бодрой, здоровой и слегка растерянной — как обычно на восходе Четтана. Только это не был обычный восход. Четтан уже высоко поднялся на небе, и под его жаркими лучами на стволах сосен выступили капельки душистой смолы. Воздух хвойного леса был упоительно горек.
Всё происшедшее на пересвете казалось мне больным и безумным сном. Что было на самом деле, а что мне привиделось? Не знаю. Да и знать не хочу. Главное, что я живу. И мир прекрасен!
Взгляд мой упал на незнакомца, который стоял ко мне спиной и поправлял сбрую на Ветре. В паре шагов от него вулх, встопорщив шерсть на загривке, осторожно обнюхивал кучку сломанных стрел.
Я потянулась к одежде, которую кто-то заботливо сложил у моих ног.
Затрещали сосновые иголки, и на просеку выбрался приземистый пенёк.
— Мастер Дост, — проскрипел он, — они ещё там, у оврага. Только я туда больше не пойду! Там страшно.
Незнакомец повернулся к пеньку. Я торопливо влезла в сапоги и шагнула Корняге навстречу.
— Доброе утро, пень корявый! — нежно сказала я. — Я сегодня всех люблю, даже тебя.
Незнакомец — надо полагать, именно его корневик назвал «мастер Дост» — нагнулся к Корняге и ухватился за застрявшую в пеньке стрелу. Корняга испуганно дёрнулся и вцепился корнями в землю. Стрела, как видно, засела глубоко. Досту пришлось приложить усилие, чтобы её выдернуть. Он на мгновение задержал стрелу в руках, а потом переломил об колено и бросил обломки в кучку других таких же. И обернулся ко мне.
У него были очень тёмные глаза, резко очерченный подбородок и выразительный нос с хищным разлётом ноздрей — красивый нос, несмотря на то, что переносица была когда-то перебита, и давний рубец перечёркивал её белой полосой. Впрочем, считается, что шрамы украшают воина. В отношении Доста это было правдой.
— Всех — значит, и меня тоже? — улыбнулся воин и слегка склонил голову в знак приветствия. — Приятно слышать такие слова от красивой девушки, — продолжил он тем самым голосом, которым вчера велел мне идти во Тьму — и я послушалась. — Жаль, что мне пора уходить.
— Благодарю за помощь, мастер Дост, — стеснённо сказала я.
Дост кивнул. Вулх подошёл к нему и ткнулся лбом в колено — тоже благодарил, наверное.
— Можете двигаться дальше по просеке, — сказал Дост. — Хотя — зачем я это говорю? Ты ведь чувствуешь путь?
Я прислушалась к своим ощущениям и удивлённо кивнула.
Да, я знала, куда нам идти. Знала уверенно и несомненно. Далёкая У-Наринна, скрытая от нас лесами и горами, была видна моему внутреннему зрению совершенно отчётливо. Её нельзя было не заметить — как нельзя не заметить Четтана в небе. Мне больше не понадобится спрашивать дорогу. Мне не нужны даже путеводные знаки хорингов. Теперь я просто
— Я чувствую путь, мастер Дост, — ответила я.
Воин поднял руку в кратком прощальном жесте и повернулся, чтобы идти. В последний момент я всё-таки не выдержала и окликнула его:
— Мы… не можем тебе помочь?
— Нет, — скупо бросил Дост через плечо и зашагал прочь. Кровавый блик Четтана скользнул по длинному мечу, закреплённому у него на спине.
Я вздохнула, глядя ему вслед, и сделала шаг туда, где рядом со старой сосной переминался с ноги на ногу осёдланный Ветер.
— Иди сюда, Корняга!
Пенёк подбежал ко мне, шустро перебирая корнями, и вскарабкался по протянутой руке на плечо.
— Так кто там у оврага? — спросила я.
— Известно кто — хоринги, — скрипуче отозвался Корняга. — Которые вчера в нас стреляли.
Я посмотрела на кучку сломанных стрел с перепачканным кровью оперением. Так вот откуда взялись эти стрелы — из наших пронзённых тел. Плоть оборотней исторгла чужеродные предметы на пересвете. Мда-а, серьёзная, видать, была схватка. Прямо скажем, смертельная. Хоринги — это не какие-нибудь лесные разбойники. Со Старшими сражаться трудно. Сколько их хоть было-то?
— Хэй, Одинец, сколько их было? — окликнула я анхайра, взбираясь на коня.
Но ответил мне скрипучий корнягин голосок:
— Вроде пятеро. Двоих вы прикончили, а вот остальные…
Я тронула коня с места.
— Вперёд, Ветер! А ты продолжай, Корняга. Рассказывай.
Сосновый лес дышал покоем, словно и не разыгралась здесь синим вечером — каких-нибудь полчаса назад — схватка, едва не стоившая жизни нам с анхайром. Наши души уже шагнули во Тьму, но вернулись. При этом — Смутные дни! — перепутав тела. Хвала богам, пересвет возвратил нас с Одинцом каждого в своё тело. Что бы мы делали, если бы этого не произошло, и мы остались в чужих телах — ума не приложу. Да и прикладывать не хочу: жуть берёт.
Мы и без того вернулись из вечной Тьмы изменёнными. Мне ещё предстояло понять, какой след оставило это всё в моей душе. Но пока я просто радовалась ярким краскам вновь обретённого мира.
Постепенно лес по правую сторону просеки превратился в смешанный. Стали встречаться платаны и клёны, ольха и островки лещины. Громко щебеча, просыпались в ветвях птицы четтанского цикла. Вулх, радостно взмахнув хвостом, исчез в подлеске. Корняга на миг замолк — как видно, пытался проследить дальнейший путь вулха, — но сразу очнулся и продолжал свой скрипучий рассказ.
Тёмное небо, вот радость-то! Это ж у меня теперь есть свидетель всему, что происходит синим днём. Хотя чему я радуюсь? Сколько раз уже проверено: поганый пенёк соврёт, и сучком не скрипнет. Так что свидетель происходящего из Корняги — как из пьяного стрелок. Может, конечно, и в яблочко попасть… нечаянно.
— …а потом я отыскал кустик тысячесила, — бубнил Корняга. — Долго искал, потому что в сосновом лесу тысячесил вообще не растёт.
— Спасибо, — искренне сказала я.
Хрен с ним, с Корнягой. Даже если и врёт — пускай врёт. Такая уж, видно, его деревянная натура. Зато вот проявил заботу, когда мне совсем плохо было.