Идущие в ночь
Шрифт:
Пришлось оглядеться — стена леса стала совсем синей от лучей заходящего Меара. Ага, вот!
Я тронул Ветра пятками, и вскоре костерок скрылся от взгляда за прибрежным холмом.
Авось отсижусь. Главное — успеть превратиться, а там пусть сосед заглянет в гости. Думаю, карса и вулх быстро заставят его убраться восвояси.
Я прыгнул на влажный песок, расседлал Ветра; седло и поклажу аккуратно положил рядом с карсой. Та, словно понимая, покорно сидела на месте, не двигаясь. Только глазищами изредка лупала — гораздо реже, чем
Хотелось есть, но я решил — пусть об этом позаботится вулх. Всё равно ведь не выдержит в таком заманчивом месте и устроит скорую охоту.
Я уже решил раздеваться, когда явился сосед. Наверное, его привёл запах плодов, о которых я в вечерней суете просто-напросто забыл.
Сначала я ничего не слышал, потом насторожилась карса, и я уловил слабый звук пересыпающихся под чьими-то сапогами песчинок. Рука сама потянулась за мечом, но встретила на поясе пустоту. Восточного меча, который я вешал к ремню, при мне не было.
Я растерялся. Как это? Никогда в жизни мне не доводилось незаметно для себя обронить оружие!! Так не бывает!
Из-за холма, скрывающего костёр, медленно вышел невысокий человек, упакованный в шкуры, и натянул тетиву лука. В тот же миг карса прыгнула. Стрела с неприятным глухим воем ушла в воздух, а человек тяжело рухнул на песок. Карса поставила передние лапы ему на плечи, нагнулась над лицом и тихо зарычала, обнажая ослепительные клыки.
В моей руке уже был верный гурунарский ножичек. Пока голова удивлялась потере меча, руки делали дело. Пожалуй, я смог бы уйти от стрелы — перед превращением заметно обострялись все чувства и рефлексы.
Я осторожно приблизился к опрокинутому гостю.
— Если ты не будешь дёргаться, — посоветовал я, — она тебя не сожрёт. По крайней мере сразу.
Лежащий что-то невнятно просипел. Я вновь разомкнул губы.
— Слушай меня, незнакомец. Сейчас ты медленно встанешь и вернёшься к своему костру. И тогда поговоришь с тем… или с теми, кто подойдёт к тебе после пересвета. Понял?
Пусть Лю сам с ним разбирается, — подумал я зло.
Лежащий опять засипел, опасливо косясь на клыки карсы.
— Ну-ка, киса, — велел я, — отпусти его!
Карса обернулась. Интересно, с чего я взял, что она меня послушается? Впрочем, она действительно послушалась. Отошла на несколько шагов и села мордой к соседу. Тот медленно-медленно приподнялся на локтях и потянулся к обронённому луку.
— Нет, — сказал я, двинув рукой, и отсвет Меара упал на гурунарское лезвие. Лезвие сверкнуло. Видит небо, я сделал это неумышленно, но как вышло эффектно!
Незнакомец на спине проворно отполз на несколько шагов, осторожно поднялся и торопливо удалился за холм.
— Вот так, — тихо сказал я. — Присмотри за ним, милая… Пока я тут…
Карса не двинулась. Ну и ладно.
Я уже чувствовал подступающую к рассудку тьму. Если бы не холм, заслоняющий и костёр, и всё на востоке, наверное, я бы смог увидеть первые багровые сполохи над тёмной
До свидания, Моран… До завтра!
Тьма хлынула мне в душу, как делала это каждый синий вечер.
Глава пятая
Четтан, день третий
Я открыла глаза и обнаружила, что мечтательно улыбаюсь.
Что-то случилось. Что-то хорошее и удивительное. Что-то вроде тех добрых чудес, которых детишки в день рождения ждут от своей динны-хранительницы.
Что же?
Я впервые в жизни видела сон.
Сон был странным и казался исполненным глубокого, но неразгаданного смысла. Впрочем, насколько я знаю, снам и положено быть странными. А смысл его я уж постараюсь разгадать. Надо только сосредоточиться. Сейчас вот опять закрою глаза и…
Во сне я видела вулха на лесной тропе — громадного вулха без ошейника. Но был ли это мой приятель, или его дикий лесной сородич? Что-то казалось в нём непривычным, неправильным, даже пугающим — но вовсе не отсутствие ошейника…
Тёмное небо! В мгновенной вспышке озарения я поняла, что было странным и пугающим в моём сне.
Солнечный свет, пятна которого плясали на листьях деревьев, на тропе, на шкуре вулха, не был красным светом Четтана. Это был свет Меара, знакомый мне по синим сумеркам пересвета — только намного ярче.
Я видела во сне синий день.
От такой догадки глаза у меня полезли на лоб, а по дороге нечаянно открылись. Я тотчас вскочила с места, как ужаленная. Джерхов сон мигом вылетел у меня из головы.
Во-первых, под моей голой задницей вместо лесной травы обнаружился довольно-таки прохладный речной песок. По левую руку от меня набегала мелкой волной на этот самый песок незнакомая река, а по правую — возвышался песчаный же холм.
А, во-вторых, из-за макушки песчаного холма на меня таращилась чья-то рожа, перекошенная от избытка разносторонних чувств.
На мгновение я растерялась, не в силах решить, что же делать с хозяином этой рожи — то ли скорчить ему в ответ такую же и завыть пострашнее, то ли кликнуть вулха, чтобы придержал его, пока я оденусь — в смысле, доберусь до оружия. Но в следующий момент я поняла, что рожа-то знакомая.
— Привет, Цука! — улыбнулась я. — Не узнаёшь?
Цука был охотником за лесными редкостями — такими, например, как драгоценный плод многодрева или шип пестроцвета, который помогает выявить тайных недругов и отвести ворожбу. Время от времени он появлялся в Айетоте, чтобы обменять добытые в лесах диковины на звонкое серебро, а серебро спустить монета за монетой в городских трактирах и весёлых домах. Собутыльникам и девицам, которым Цука травил свои охотничьи байки, он, вероятно, казался человеком простодушным и храбрым, а его ремесло — вполне достойным. Однако то, что он предпочитал сбывать свою добычу не купцам, содержащим лавки редкостей, а Бешу, наводило на определённые мысли.