Иду над океаном
Шрифт:
Чем дальше уходили они по парку к реке, где, конечно же, Володьки не могло быть, тем все большая пустота заполняла ее маленькую душу.
А генерал, погруженный в свои раздумья, и Мария Сергеевна не замечали, какая мука заполняла Наталью. И от ее игривости не осталось и следа. И солнце, все более багровеющее и пронзительное, и уже изумрудно-зеленое небо над головой, и проглядывающая сквозь пятнистые от закатного солнца стволы деревьев, широкая темно-фиолетовая тоже от солнца, посерьезневшая накануне холодов река — померкли.
Но
— Ну хорошо, — сказал он, уже твердо убежденный, что с Ольгой неладно. — Я верю тебе. Но, доча, а ты? С тобой что-то творится. То оживлена и шаловлива почти до несносности, то настолько серьезна, точно и не шестнадцать лет тебе вовсе, а все тридцать. И словно бросил тебя кто-то.
Сам того не зная, Волков был очень близок к истине. И спасло его от того, чтобы догадаться, насколько он прав в своих словах, одно: он и мысли не допускал, что в шестнадцать лет возможно такое, да еще с его дочерью, с гордой, красивой и ужасно хитрющей девчонкой.
Наталья только глазом покосилась на отца и зябко прижалась грудью к его руке. И опять в этом движении было взрослое.
«Положительно, — подумал Волков, — я черт-те сколько не был дома».
Тем временем узкая, похожая на тропинку аллея перешла в спуск к реке. Солдаты по чьему-то распоряжению, еще до Волкова, может быть, значительно прежде — при каком-то дальнем предшественнике его, которого он и не знал, — вырубили в скалистом склоне широкие прочные ступени, благо камень здесь сразу же под земляным покровом, и устроили поручни, совсем как на корабле.
А там внизу — широкий, отлогий берег, песок и галька. Два катера, отражающих солнце стеклами, костерок, рвущийся на ветру. И два солдата в шинелях внакидку перед костерком.
А по фарватеру то тут, то там, по всей шири огромной, неласковой реки — лодки. Недвижные лодки. Снасть выбирают — путина идет.
Солдаты варили уху в большом закопченном казане. На катере у них и ложки были готовы, и хлеб крупно нарезан, и под рундуком — фляжка. Для технических нужд выдано было 500 граммов спирта с йодом: чтоб пить нельзя.
Маршал остановился на крохотной площадке между двумя лестничными маршами. Тонкий, с непокрытой головой. И стоял, положив руку, стискивающую замшевые перчатки, на перила. И был бы он издали со спины похож на юношу или даже мальчика, не будь столько напряженности и выправки в его фигуре. Река поразила его. Он молчал, светлыми глазами оглядывая то, что открывалось ему. И когда Волков с дочерью спустились на эту площадку, маршал сказал, чуть отклонив голову в сторону Волкова:
— Вот и пролетал ведь над всем этим, и слышал — говорили. Полковник столько мне про это говорил, а представить себе не мог, как это в действительности прекрасно. А, Волков?
— Да, Алексей Семенович, — сказал Волков, хотя сам только сейчас, впервые это увидел.
Ветер шевелил светлые, почти белые волосы маршала. Не будь бы он маршалом, взял
Солдаты внизу увидели их И поднялись, не зная, что им делать. Волков рукой махнул им из-за маршальской спины: «Мол, вольно, продолжайте…»
— А ведь они варят что-то… — сказала Наташа.
Спустя двадцать минут — после обоюдной неловкости — сидели они в кубрике катера и солдаты с той удивительной спокойной неторопливостью, что бывает именно у бывалых солдат, угощали их ухой. Перед маршалом, Волковым, перед Марией Сергеевной на газете лежал хлеб и деревянные ложки. И когда начали было есть, старший солдат поглядел на младшего. Младший на старшего. Потом старший глянул на маршала.
А тот вдруг, усмехнувшись, сказал:
— Давай, давай, что там припас… Генерал тоже примет… Так я говорю, Волков?
И Волков сказал:
— Давайте, ребята…
Старший достал флягу, взболтнул над ухом, почти не булькнуло — полна была фляга.
Волков даже крякнул негромко.
— Так мы не в один прием собирались, — совсем осмелев, сказал старший солдат. — По маленькой. Старший лейтенант, дабы не пили, йоду плеснул. А я секрет знаю.
Солдат достал из буфета специального назначения фужеры (там вообще был столовый сервиз, но ели они из своих железных мисок и своими ложками, деревянными, расписными когда-то. И гостям своим такие же дали.). И в тот, что перед маршалом поставил, плеснул из фляги коричневого. Потом из кармана гимнастерки достал порошок, развернул толстыми негнущимися пальцами и всыпал в фужер. На глазах жидкость в нем просветлела до хрустальности. Солдат взял фужер за тонкую ножку и пригубил деликатно. А ставя на место, сказал с достоинством:
— Самое что ни на есть. Не извольте беспокоиться.
— Ну и ну… — усмехнулся маршал.
— Только вот разбавлять нельзя — больницей будет пахнуть…
Чуть покачивало катер волной по корме. Хрустело под ногами днище, трущееся о прибрежный песок. Для Натальи все происходящее было словно откровение: и лица солдат, сдержанные и грубые от ветра и солнца, и руки их, делающие свое дело неторопливо и точно, и запах, исходивший от них, запах реки и дыма, и железная миска с большими кусками вареной кеты.
И когда все собрались выпить, маршал теплыми какими-то глазами глянул на солдата сбоку и сказал:
— Ну, чтоб дома не журились, чтоб служилось добре…
Наташа сказала:
— И мне.
— Не дури, Наташка, — сказал Волков, — это спирт.
— И мне… — повторила она и умоляюще добавила: — Хоть капельку.
Солдат уронил для нее в фужер несколько капель и вспомнил, что воды нет — запивать. Глянул вопросительно на маршала. Тот понял и кивнул в сторону Натальи. Солдат отлучился на мгновенье и принес кружку, полную до краев.