Иду над океаном
Шрифт:
Больной, которого наконец смог показать Меньшенину главный хирург госпиталя Скворцов, был тяжелым. Произошли почти необратимые процессы в печени и в селезенке мальчика. Перикардит жестокий — сердце, словно зажатое в кулак, едва едва гоняло кровь. И он, Меньшенин, в первый раз осматривая больных в госпитале, сразу же решил: оперировать нельзя. Летальный исход почти наверное, хорошо, если еще не на столе. Но летальный исход неизбежен и без операции. В чужой клинике смерть эта (после операции) будет тяжела ему, Меньшенину, особенно. И он представлял себе лицо
Главный хирург, заметив, эти переживания Меньшенина, сказал ему у себя в кабинете:
— Игнат Михалыч, не мучайтесь. Вы тут совершенно напрасно мучаетесь. Тут… Коля — великолепный мальчик, умница. Но что же вы хотите…
Меньшенин стоял и курил перед окном, засунув могучие кулаки в карманы брюк, для чего ему пришлось распахнуть халат. Не поворачиваясь, стиснув челюсти, выслушал он этот голос — спокойный и грустный, совсем не соответствующий словам. Потом, глядя в окно, сказал:
— А вы? Будь вы на моем месте? — Он повернулся и встретился взглядом с умными круглыми глазами Скворцова.
Тот выдержал взгляд Меньшенина, ответил твердо и тихо:
— Это не совсем точный вопрос, профессор… Но я скажу: если бы я мог сделать то, что умеете вы, я сделал бы эту операцию.
Меньшенин хотел усмехнуться, Скворцов приподнял руку — пухлую, белую, в черных волосах — и властно перебил:
— Нет подождите. Я сделал бы эту операцию, умей я делать такие операции. Вам — нельзя. Стоит одному из больных умереть у вас на столе — все полетит к черту лет на десять. Вы понимаете, на десять лет! И будут умирать десятки Колей и Олегов, которых можно было бы спасти.
— Черт знает что вы говорите, — сказал Меньшенин.
— Я говорю правду, Игнат Михалыч…
И вдруг Меньшенин поставил себя на место Скворцова. Да этого ему и не нужно было делать: он вспоминал самого себя — тем, каким он был десять лет назад. Как шел уже тогда к хирургии сердца и аорты, и как все было трудно и хрупко, и сколько ему нужно было сил, чтобы утвердиться, как трудно возникала клиника…
Скворцов, как показалось Меньшенину, помог ему решить: да, оперировать нельзя. И ему стало легче. И легко было целый день.
Но уже к вечеру (тогда он был в клинике у Марии Сергеевны) этой легкости и след простыл, и стало опять мучительно, мятежно, в общем, гнусно. «А, черт!» — хотелось прорычать ему. Он уехал в госпиталь.
Там он надел халат и пошел в ординаторскую. Дежурный врач узнал его, оробел, мялся перед ним.
— Слушайте, — сердито сказал Меньшенин. — Дайте мне историю болезни мальчика и ключ от кабинета главврача. И я оставлю вас в покое.
Ничего нового не нашел он в листках анализов, рентгеновских снимках, записях Скворцова — все оставалось так же, только Коля, которого он не хотел сейчас видеть, еще на шаг приблизился к концу. Он подумал, что через неделю будет вообще поздно.
Он вынул из конверта
Меньшенин выключил экран. Одну за другой — но неторопливо — выкурил две папиросы, разглядывая волокна дыма. Потом пошел в ординаторскую:
— Послушайте, у вас есть кофе?
— Да, профессор…
— Угостите?
Он выпил с врачом чашку черного кофе. Кофе оказался отличным. Он сказал:
— У вас хорошо получается кофе.
— В студенчестве научился. Это нехитрое дело. Вы уже уходите?
— Да. А что вы хотите?
— Ничего, — сказал врач, — но…
— Что «но», коллега? — спросил Меньшенин.
Врач, видимо, не хотел говорить, но Меньшенин ждал его ответа, и он сказал:
— Сейчас должен прийти главный хирург…
Меньшенин понял. Он усмехнулся и сказал:
— Все-таки успели позвонить, коллега…
Врач пожал плечами.
— Я не смогу его подождать, — сказал Меньшенин. — То, что я намерен сейчас сделать, нельзя откладывать. И я передумаю, и время будет позднее. — Он помедлил, разглядывая свои пальцы, потом остро глянул на врача: — Когда полковник придет, не посчитайте за труд, передайте ему: он почти прав. И просто я неправильно спросил его. Я должен был спросить самого себя: «Что бы я делал на его месте?..» Вы поняли?
— Не совсем, — опять пожал плечами молодой врач.
— Скажите ему, что я поставил себя на его место, — сказал Меньшенин, нажимая на последние слова.
Еще за секунду до этого он только предчувствовал свое решение, но еще не знал его. А теперь он знал. Он вернулся в кабинет главного хирурга, взял историю болезни и тщательно переписал адрес — улица с непривычным названием — Аральская.
Было еще не поздно, хотя в городе уже горели фонари.
Меньшенин остановил такси и грузно сел рядом с водителем.
«Волга» шла и шла по вечерним незнакомым улицам города. Водитель молчал, на перекрестках нетерпеливо ожидал зеленого света. Резко брал с места и круто тормозил. Меньшенину была понятна его нервозность — от усталости. А он сейчас мучился от одиночества, ехал словно по фантастическому городу на иной планете, и никто из идущих по тротуарам, никто из пересекавших шоссе ничего не знал о нем, и он ничего не знал о них. Он вспомнил Марию Сергеевну, оставшуюся в клинике, и улыбнулся.
Родители Коли жили в военном поселке. У них был аккуратный домик без ограды, с жиденькими поздними цветами, мерцающими в полутьме у крыльца… Дверь была открыта, и Меньшенин вошел. В кухне перед столом невысокий мужчина что-то мастерил из дерева. Мужчина был рыжий, и на нем была гимнастерка без ремня, с закатанными рукавами и с мягкими погонами старшины. На кухне горел яркий свет. Из полутемной комнаты справа доносился шелест женского голоса, видимо, там укладывали спать ребенка.