Иду над океаном
Шрифт:
Он поставил ведро в огонь, и когда вода, издавая удивительный запах свежести, закипела, он бросил туда мидии и гребешки. Пожалел, что не взял с собой хлеба.
Пока гребешки и мидии варились, он, накинув куртку Гнибеды, лежал на песке, глядя в нежаркий костер, чувствуя иногда, как с моря приходит не то чтобы ветер, а какой-то поток воздуха — наверное, его приносила очередная медленная волна прилива. Сначала было легкое прикосновение этого воздуха, и Кулик догадывался, что в темноте далеко от берега родилась волна — она шла, еще чуть приподняв голову над своей стихией. И вот она пошла, пошла, все ускоряя свое движение, закручиваясь, и уже, шумя, гнала впереди себя свое
Когда, по его расчетам, гребешки должны были свариться, он снял ведро с огня разводным ключом за дужку и отнес его к морю, чтобы еда чуть-чуть остыла. Потом он вернулся к костру и стал есть, помогая себе ножом. И вдруг он услышал, скорее сначала почувствовал, а потом услышал, что море замерло. Он понял: кончился прилив. Жевать в такой необыкновенной тишине было невозможно. Было так тихо, что он даже слышал присутствие машины своей, которая стояла метрах в двадцати от костра во тьме, погрузив черные покрышки в холодный песок.
Постепенно он начал слышать и еще что-то такое — какое-то движение. Сбоку от себя, но не там, куда ходил собирать гребешки, а в противоположной стороне — там, где коса заворачивала в море.
Он долго слушал это движение. И все-таки пошел туда, время от времени останавливаясь, чтобы снова прислушаться, ибо шум его шагов глушил этот звук. А потом он вдруг понял, что это звучит вода, но вода иная, не море. Он сразу поверил своей догадке — море не могло так звенеть и бормотать. И он нашел эту воду. Видимо, с гор сюда, к морю, пробился ручей — он терялся во тьме, но проходил оттуда, промыв себе ложе. И не слышал его Кулик оттого, что был прилив и заполнял устье ручья, а теперь море отступило и ручей стал слышен. Кулик спустился к нему и напился, черпая холодную воду пригоршнями.
Потом он вернулся к костру. Не подбрасывая топлива в огонь, завернулся в куртку Гнибеды и лег так, чтобы ему было видно небо и над ним, и там, у горизонта, над морем, где оно было чуть светлее ночи.
Кулик встал на рассвете. Лицо его, одежда, волосы были влажными, и на губах привкус соленой влаги. И море светилось спокойным серебряным светом, и горы проступали из тумана, и только вершины их еще были плотно закрыты низкими облаками, будто занавешены. Он сходил к ручью. Но прилив уже завладел его устьем, и Кулик пошел по ручью вверх. Там, почти у подножия горы умылся, чувствуя, как твердеют щеки от крепкой холодной воды.
Потом он вернулся к своему ночлегу, убрал остатки костра и пустые раковины. И когда он вывел машину на трассу, на песке остались лишь следы тяжелых колес да вмятина там, где он лежал, но по ней уже нельзя было догадаться, что в этом месте человек провел ночь.
Бригада, в которую попал Кулик со своей «Колхидой», насчитывала восемь машин и называлась «тяжелой». Так ее и называли на планерках, на собраниях и меж собой — «тяжелая бригада».
Он увидел их всех, когда вернулся с косы, — это был исключительный случай, потому что вместе они собирались редко. Трасса — шестьсот восемьдесят километров, не считая разъездов по самим местам погрузки и выгрузки. А тут — не то общее собрание по поводу принятия обязательств, не то просто так получилось. И они собрались вместе.
Здесь, на площади перед конторой, было много машин и людей. Здесь был и Гнибеда — маленький и юркий; он словно не замечал «тяжелой бригады», занятый другими водителями.
Гнибеда нашел время и для Кулика. Он подкатился к нему. Глянул снизу вверх остро и внимательно, отвел взгляд.
— Ну, как ночевал?
— Да ночевал вроде, — негромко ответил Кулик.
Гнибеда снова глянул ему в глаза. Но лицо его сделалось иным, не таким, как в первое мгновение. Словно он понял все, что произошло с Куликом за эту ночь, понял и мысленно разделил с ним ее.
«Ну, мужик!» — с невольной признательностью и удивлением подумал Кулик.
Потом Гнибеда, не отходя от Кулика, высмотрел во дворе высокого, неторопливого человека лет тридцати пяти и поманил его к себе. Тот, пожав плечами, обтянутыми кожаной летной курткой, не вынимая рук из ее карманов, подошел.
— Знакомься, Толич, — сказал Гнибеда, не заканчивая фразы, словно еще что-то должен сказать, когда они познакомятся. Человек в кожаной тужурке протянул сильную, горячую руку и вновь пожал плечами. Дескать, мне что, могу и познакомиться.
— Толич, — назвал он себя.
— Кулик.
— Не понял, — сказал человек в кожанке.
Кулик, чуть улыбнувшись, он умел так улыбаться, сдержанно и холодно, повторил:
— Кулик. Фамилия такая…
— А, — сказал Толич и снова обернулся к Гнибеде. Лицо у Толича было особенное — грубо, но прочно сделанное, молодое еще по цвету, по твердости щек и подбородка, но оно было и старым одновременно — такое лицо бывает у человека, вошедшего в тепло со стужи. И когда Толич обернулся к Гнибеде, ожидая, что тот еще скажет, Кулик вдруг понял: странное в лице Толича — глаза. Толич улыбался, а его глаза под неподвижными светлыми бровями оставались холодными и не выражали ничего. Старыми были его глаза и требовательными.
— Трижды, Толич, ты отказывался от людей, которых я тебе направлял.
— Ну и что, — сказал Толич. — Я не один, ребята. Как они скажут.
— Нет, парень, — усмехнулся Гнибеда. — У меня не старательская артель. Вот тебе шофер Кулик. Вот его машина. Машину-то узнаешь? Вы ее всей бригадой били, а он ее собрал. Посмотри, Толич, машину-то… В первый рейс ты пойдешь с ним. Трассу покажешь, погрузку, выгрузку. Документы на машину у него в порядке, только вот гроши он должен получить. У человека грошей нема.
Гнибеда направился было в сторону, но резко остановился.
— Кулик, я тебе стекло обещал. Возьми — у меня в кабинете возле сейфа на полу стоит. Я его газетой закрыл. Замени — минутное дело. Помоги ему, Толич.
Толич даже присвистнул.
— Чем ты его взял? Поди водитель-экстра?
— Нет, — сказал Кулик. — Обыкновенно, третий класс.
— Не понимаю, чем же? — Толич еще ни разу до этого не посмотрел в лицо Кулику, а тут глянул. Задержал взгляд и отвел. Посмотрел на «Колхиду», которая в сутолоке других машин была заметна своей свежей краской, снова присвистнул и пошел к ней, не вынимая рук из карманов куртки. Кулик пошел следом.