Идиот
Шрифт:
– Никакого обману.
– Это и вероятнее. Он так и написал, чтобы вы мне принесли его исповедь? Зачем же вы не принесли?
– Да ведь он не умер. Я у него спрошу.
– Непременно принесите и нечего спрашивать. Ему наверно это будет очень приятно, потому что он, может быть, с тою целью и стрелял в себя, чтоб я исповедь потом прочла. Пожалуста, прошу вас не смеяться над моими словами, Лев Николаич, потому что это очень может так быть.
– Я не смеюсь, потому что и сам уверен, что отчасти это очень может так быть.
– Уверены? Неужели вы тоже так думаете?
– вдруг ужасно удивилась Аглая.
Она спрашивала быстро, говорила скоро,
– Конечно, - объяснял князь, - ему хотелось, чтобы, кроме вас, и мы все его похвалили…
– Как это похвалили?
– То-есть, это… как вам сказать? Это очень трудно сказать. Только ему наверно хотелось, чтобы все его обступили и сказали ему, что его очень любят и уважают, и все бы стали его очень упрашивать остаться в живых. Очень может быть, что он вас имел всех больше в виду, потому что в такую минуту о вас упомянул… хоть, пожалуй, и сам не знал, что имеет вас в виду.
– Этого уж я не понимаю совсем: имел в виду и не знал, что имел в виду. А впрочем, я, кажется, понимаю: знаете ли, что я сама раз тридцать, еще даже когда тринадцатилетнею девочкой была, думала отравиться, и все это написать в письме к родителям, и тоже думала, как я буду в гробу лежать, и все будут надо мною плакать, а себя обвинять, что были со мной такие жестокие… Чего вы опять улыбаетесь, - быстро прибавила она, нахмуривая брови, - вы-то об чем еще думаете про себя, когда один мечтаете? Может, фельдмаршалом себя воображаете, и что Наполеона разбили?
– Ну, вот, честное слово, я об этом думаю, особенно когда засыпаю, - засмеялся князь, - только я не Наполеона, а все австрийцев разбиваю.
– Я вовсе не желаю с вами шутить, Лев Николаич. С Ипполитом я увижусь сама; прошу вас предупредить его. А с вашей стороны я нахожу, что все это очень дурно, потому что очень грубо так смотреть и судить душу человека, как вы судите Ипполита. У вас нежности нет: одна правда, стало быть - несправедливо.
Князь задумался.
– Мне кажется, вы ко мне несправедливы, - сказал он, - ведь я ничего не нахожу дурного в том, что он так думал потому что все склонны так думать; к тому же, может быть, он и не думал совсем, а только этого хотел… ему хотелось в последний раз с людьми встретиться, их уважение и любовь заслужить; это ведь очень хорошие чувства, только как-то все тут не так вышло; тут болезнь и еще что-то! При том же у одних все всегда хорошо выходит, а у других ни на что не похоже…
– Это верно вы о себе прибавили?
– заметила Аглая.
– Да, о себе, - ответил князь, не замечая никакого злорадства в вопросе.
– Только все-таки я бы никак не заснула на вашем месте; стало быть, вы куда ни приткнетесь, так тут уж и спите; это очень нехорошо с вашей стороны.
– Да ведь я всю ночь не спал, а потом ходил, ходил, был на музыке…
– На какой музыке?
– Там, где играли вчера, а потом пришел сюда, сел, думал, думал и заснул.
– А, так вот как? Это изменяет в вашу пользу… А зачем вы на музыку ходили?
– Не знаю, так…
– Хорошо, хорошо, потом; вы все меня перебиваете, и что мне за дело, что вы ходили на музыку? О какой это женщине
– Это… об… вы ее видели…
– Понимаю, очень понимаю. Вы очень ее… Как она вам приснилась, в каком виде? А впрочем, я и знать ничего не хочу, - отрезала она вдруг с досадой.
– Не перебивайте меня…
Она переждала немного, как бы собираясь с духом или стараясь разогнать досаду.
– Вот в чем все дело, для чего я вас позвала: я хочу сделать вам предложение быть моим другом. Что вы так вдруг на меня уставились?
– прибавила она почти с гневом.
Князь действительно очень вглядывался в нее в эту минуту, заметив, что она опять начала ужасно краснеть. В таких случаях, чем более она краснела, тем более, казалось, и сердилась на себя за это, что видимо выражалось в ее сверкавших глазах; обыкновенно, минуту спустя, она уже переносила свой гнев на того, с кем говорила, был или не был тот виноват, и начинала с ним ссориться. Зная и чувствуя свою дикость и стыдливость, она обыкновенно входила в разговор мало и была молчаливее других сестер, иногда даже уж слишком молчалива. Когда же, особенно в таких щекотливых случаях, непременно надо было заговорить, то начинала разговор с необыкновенным высокомерием и как будто с каким-то вызовом. Она всегда предчувствовала наперед, когда начинала или хотела начать краснеть.
– Вы, может быть, не хотите принять предложение, - высокомерно поглядела она на князя.
– О, нет, хочу, только это совсем не нужно… то-есть, я никак не думал, что надо делать такое предложение, - сконфузился князь.
– А что же вы думали? Для чего же бы я сюда вас позвала? Что у вас на уме? Впрочем, вы, может, считаете меня маленькою дурой, как все меня дома считают?
– Я не знал, что вас считают дурой, я… я не считаю.
– Не считаете? Очень умно с вашей стороны. Особенно умно высказано.
– По-моему, вы даже, может быть, и очень умны иногда, - продолжал князь, - вы давеча вдруг сказали одно слово очень умное. Вы сказали про мое сомнение об Ипполите: "тут одна только правда, а стало быть, и несправедливо". Это я запомню и обдумаю.
Аглая вдруг вспыхнула от удовольствия. Все эти перемены происходили в ней чрезвычайно откровенно и с необыкновенною быстротой. Князь тоже обрадовался и даже рассмеялся от радости, смотря на нее.
– Слушайте же, - начала она опять, - я долго ждала вас, чтобы вам все это рассказать, с тех самых пор ждала, как вы мне то письмо оттуда написали и даже раньше… Половину вы вчера от меня уже услышали: я вас считаю за самого честного и за самого правдивого человека, всех честнее и правдивее, и если говорят про вас, что у вас ум… то-есть, что вы больны иногда умом, то это несправедливо; я так решила и спорила, потому что хоть вы и в самом деле больны умом (вы, конечно, на это не рассердитесь, я с высшей точки говорю), то зато главный ум у вас лучше, чем у них у всех, такой даже, какой им и не снился, потому что есть два ума: главный и не главный. Так? Ведь так?
– Может быть и так, - едва проговорил князь; у него ужасно дрожало и стукало сердце.
– Я так и знала, что вы поймете, - с важностью продолжала она.
– Князь Щ. и Евгений Павлыч ничего в этих двух умах не понимают, Александра тоже, а представьте себе: maman поняла.
– Вы очень похожи на Лизавету Прокофьевну.
– Как это? Неужели?
– удивилась Аглая.
– Ей богу так.
– Я благодарю вас, - сказала она, подумав, - я очень рада, что похожа на maman. Вы, стало быть, очень ее уважаете?
– прибавила она, совсем не замечая наивности вопроса.