Идиот нашего времени
Шрифт:
— Не густо. Это даже меньше, чем в прошлый раз.
Ушла в комнату. Но скоро вернулась, стала у плиты, молча с нескрываемым неудовольствием на лице сооружая ему тарелку, и он, сам сидя в напряжении, сложив руки вдоль края стола, чуть навалившись на них, видел ее эмоции, которые он научился различать под внешним никогда, кажется, не нарушаемым спокойствием. Она поставила перед ним тарелку — именно с той чуть заметной дрожью пухлых пальцев, которую он ожидал.
— А где Сашок? — спросил он, чтобы просто не молчать.
— Сашок? — Она неопределенно улыбалась. — Ну хорошо, что
— Как гуляет? Время уже десятый!
— Ты каждый раз сообщаешь о том, что уже поздно, мне. А ему ты об этом почему-то забываешь сказать. — Она как-то жалко улыбнулась. — Сашке уже десять лет, и раз папа устранился от его воспитания, то еще удивительно, что он совсем не ушел из дома.
Он поморщился, что было и в какой-то степени желанием оправдаться. Настроение смялось окончательно. Он стал есть, не очень вникая в качество еды, которая изысканностью не отличалась — макароны и котлета. Он только понял, что котлета — рыбная. А раз рыбная, значит, дело опять дошло до строгой экономии.
Ирина села на детский низкий стульчик, меж колен опустив чуть не к полу сцепленные уставшие пухлые свои руки.
— Ты хоть знаешь, из чего котлеты? — спросила тихо.
— Из рыбы, — равнодушно сказал он.
— Из путассу. Дешевле и дряннее, кажется, ничего не бывает.
— Нормальные котлеты, — тихо сказал он и опять пожал плечами.
— Я даже не говорю, как мы будем праздновать Новый год. Я не знаю, что мы завтра будем есть, когда заплатим за квартиру и за кредит? Это вся твоя, с позволения сказать, зарплата.
Он молча, не глядя на нее, жевал.
— Это на три тысячи меньше, чем моя зарплата. Это даже меньше, чем папина пенсия, — улыбка ее становилась все жальче.
— Ты же видишь, я не бездельничаю, — наконец сказал он. — Я каждый месяц выдаю полтора плана. И так везде — ни в одной газете не платят больше.
— Может быть… Но ты же, наверное, опять заходил в книжный?
— Ну, заходил, мне нужно было, я давно присмотрел… В конце концов, это не такие большие деньги.
— Для нас большие. Ну хорошо… Я тебя не упрекаю книгами и даже не упрекаю пьянками, хотя можно бы и не частить. Я хочу просто поговорить.
— Ну вот же — говорим.
— Нет, я хочу поговорить о том, что будет дальше…
— Ну и?
— Мне кажется… — она мялась, не решаясь сказать главного. — Ты не думал, что стоило бы заняться чем-то другим?.. Каким-нибудь другим делом?
Он отложил вилку. Она со своей тихостью умела взвинчивать получше, чем иные одержимые психозом мамаши семейств заводили своих муженьков-«пасынков». Но он сделал над собой усилие, заговорил спокойно:
— Хорошо. Может, ты права. В принципе, то, чем я сегодня занимаюсь, журналистикой назвать трудно, я и сам давно думаю, что надо уйти… Не жалко… Но куда я подамся, подумай сама. Я больше ничего не умею, как только бумагу марать. — Он хмыкнул. — И какой смысл — зарплаты везде одинаковые, город совершенно нищий. Даже если заняться гоп-стопом, больше не заработаешь.
— Зачем так утрировать. Было же время, когда ты мог… Ну ладно, я не говорю, чтобы ты опять занимался куртками, я понимаю, что время прошло… Возвращайся хотя
— Ты предлагаешь стать мне гастарбайтером?
— Ну хорошо, не надо гастарбайтером. Но все равно надо что-то предпринимать, как-то шевелиться.
— А я не хочу… — наконец тихо проговорил он то настоящее, что было на его сердце.
— С этого и надо было начинать.
— Я ничего не начинал, начала ты.
— Какая разница…
— Я не хочу превращать свою жизнь в крысячью суету.
Она с усталым видом поднялась с табуретки, собираясь выйти.
— Надо жить по средствам, — опережая ее отступление, процедил он. — И не надо было брать дурацкий кредит.
— Ну да…Уже слышали.
— А вот и не надо прыгать выше задницы, — говорил он, кривя губы, торопясь выговориться и чувствуя, что уже сорвался, что теперь его понесет по кочкам. Поднялся, вышел следом за ней в зал. — Вчера ты поставила чудовищную дверь, которая к нашей квартире просто не подходит, купила кровать, на которой спать невозможно, бока болят, а нормальную кровать я, дурак, на помойку вынес!
— Пожалуйста, потише, соседи услышат…
— Сегодня, понятное дело, не на что купить кусок хлеба. И обвиняешь в этом ты меня!
Она оперлась рукой о телевизор, который, вероятно, собиралась включить, отвернулась вполоборота, поджала губы. Хотела что-то сказать, но он продолжал, не давая ей возразить:
— Теперь ты хочешь поставить абсолютно ненужные, нелепые, воняющие пластмассой окна, из-за которых хочешь сослать меня в Москву. Зачем нужны семье пластмассовые окна, если из-за них семьи не будет!
— Знаешь что… — Ее заметно вибрирующий голос обещал скорые слезы. — Я только помечтала об этих окнах… Да разве мы когда-нибудь сможем!.. А ты… А я… — Она наконец громко всхлипнула. — Как мы живем — посмотри… Уже никто так не живет. Мы обычного мяса не ели два месяца. Путассу, макароны, картошка, ножки Буша — как праздник… А у ребенка единственная радость — жалкая шоколадка, когда ты приходишь поддатый, и это в его возрасте, когда ему нужны новые джинсы и кроссовки, чтобы в школе над ним не смеялись. И компьютер, компьютер — без конца. Да и тот старый, списанный… Все бегают и бегают эти бесконечные человечки, он уже отупел от них.
— Неправда, он всегда был тупой. Сколько я бился с ним, чтобы приучить читать! Если человек способен час просидеть с «Робинзоном» на коленях, смотреть в раскрытую книгу и ни строчки не прочитать, — и это «Робинзона»! — значит, он от рождения тупой. Надо с этим смириться, какой получился!
— Он не тупой. Он упрямый. Да, он такой же упрямый, как ты… И его нельзя было так заставлять читать — под угрозой ремня… Вот ты и добился…
— А я тебе говорю, что у человека нет мозга! Зачем же биться головой о стену — все равно не отрастет!.. Да что мы все спорим, посмотри вокруг: все нормальные люди сейчас так живут.