Иди ты в отпуск!
Шрифт:
Мрачный и решительный, он ушел широкими шагами.
Посредине номера стояла Стаська, и поджатые губы намекали на то, что мало мне не покажется.
– Доча, – осторожно проговорила я. – Давай не будем рассказывать об этом бабушке. Зачем ее волновать, верно?
Ребенок смотрел с выражением «и эти люди не разрешают мне прыгать на кровати». Молчание затягивалось.
– Надувной розовый круг с фламинго. Синие бусики. И ты разрешишь мне прыгать на батуте каждый день, – отчеканила наконец дочь.
Я подавлено молчала.
За
В Питере мы садились в плотную облачность, как в молоко. На объявление капитана «погода в Санкт-Петербурге прекрасная, плюс восемнадцать градусов, дождь», по салону пронесся тяжкий стон пассажиров.
– Снега же нет, – жизнерадостно приободрила соседей Стаська и натянула на плечи лямки плюшевого рюкзачка. К встрече с родиной ребенок был полностью готов.
Бабушка ждала нас дома с пирогом и котлетами.
Захлебываясь впечатлениями, Стася рассказывала ей о лохматом верблюде, прозрачной медузе с синей бахромой по краям и «дядьке, который рано утром тоненько кричит на крыше и мешает спать». На минуту остановилась, чтобы перевести дух, и тут ее озарило.
– Бабу-у-уль! – шоколадные глазищи округлились и сверкнули. – Я сейчас тебе такое…
Мое сердце пропустило удар.
Деловито топая, дочка притащила свой рюкзак, уселась на пол и торжественно извлекла картонную коробку из-под печенья.
– Ну как ты там? В самолете не тошнило? Ты же моя умница, – заботливо бормотала она, осторожно извлекая содержимое. Мы с мамой приоткрыли рты и вытянули шеи. – Это Гришка. Он из Туниса. Познакомься.
Огромный таракан смотрел на нас, важно поводя усами. Не знаю, было ли ему плохо в самолете, сейчас он чувствовал себя прекрасно. Размером почти с ладонь, цвета жженого сахара с рыжеватым отливом на боках и ногами – длиннющими, как у орловского рысака. Весь вид его выражал высокомерное недовольство.
Бабушка охнула. Совсем недавно она успешно отразила нашествие соседских тараканов, и волнение тех боев еще не успело забыться. Местные насекомые не шли ни в какое сравнение с незаконным мигрантом, обозревающим свои будущие владения с высоты коробки из-под печенья. Воображение бабушки уже вовсю рисовало полчища Гришкиных наследников, захватывающих ее квартиру, дом, город, да и всю страну, чего уж там.
Таракан замер и прислушался. Видимо, внутренний голос подсказывал, что ему здесь не рады.
Они рванули одновременно – бабушка с тапком к Гришке, и Гришка прочь от бабушки, не разбирая дороги. Таракан оказался быстрее. Захочешь жить – и чемпиона по бегу обойдешь. У бабушки все-таки сказывался возраст.
Сметая все на своем пути, они ураганом пронеслись по кухне и исчезли в коридоре. Из комнаты донеслись хлопающие удары и бабушкины азартные охотничьи кличи. Гришка предусмотрительно помалкивал.
Мы с дочкой
Без слов понятно, что Стаськина карта бита. Перед появлением тунисского таракана в питерской квартире меркло решительно все.
Я улыбнулась и вздохнула с облегчением – наш отпуск благополучно завершился и стал незабываемой историей, которую так весело рассказывать друзьям.
Алексей Ладо
Привет из Нячанга: А подайте нам что-нибудь экзотическое!
На мой взгляд, кухня – это то, что отличает один народ от другого. Конечно, другие различия в культурах никто не отменял, но кухня!.. Удивительные блюда, напитки, сервировка дают не меньше впечатлений и эмоций, чем любование памятниками архитектуры, пейзажами и наблюдение за людьми.
Где бы я ни бывал, везде стараюсь попробовать что-нибудь экзотическое.
Опасно? О, да! Бывало, что значительную часть путешествия я проводил в месте, предназначенном лишь для краткосрочного отдыха. Случалось, вытаскивал из чемодана таблетки от расстройства желудка или аллергии, клялся – ни-ни! – но каждый раз, когда приезжал в очередную страну и видел в меню нечто необыкновенное, в моей голове звучало весомое оправдание безрассудству: если не сейчас, ты не попробуешь этого никогда!
Нячанг не стал исключением.
Прилетели мы ночью, а потому к утру готовы были сожрать что угодно.
У лифта на стене висела табличка на трех языках – английском, китайском и еще каком-то, в котором с трудом угадывался русский. Она грозно предупреждала о недопустимости вкушения экзотического фрукта дуриана в номере отеля. Штраф – миллион донгов. Донги – это такие вьетнамские пластиковые деньги, с ними можно даже в море купаться. Ну, если в плавках есть карманы. Мы пожали плечами – на наши рубли штраф приличный, но приемлемый, – и спустились с восемнадцатого этажа на второй, в столовую.
Завтрак в отеле – европейско-нейтрально-никакой – не был рассчитан на ублажение вкусовых сосочков.
Заморив червячка, мы покинули международную столовку и твердым шагом отправились на улицу, решительно намереваясь и поесть, и нарушить запрет о дуриане. Для русских любой запрет, что красная тряпка для быка.
Ничто ни во мне, ни в моем напарнике по путешествиям не выдавало гурманов. Гурманство, как я себе представляю, – это симпатичная пухлость тела, выпяченные в предвкушении губы, жадный блеск в глазах при общей неторопливости движений к еде. А тут на набережную вывалились два поджарых, словно борзые, высоких черноволосых парня, похожих как две капли. Не удивительно, если учесть, что мы братья-погодки. Плечи развернуты, животы втянуты, ноги в шлепках в меру волосаты и длинны. Разве что блеск в глазах имеется, да и то не жадный, а голодный.