Иди полным ветром
Шрифт:
Часть первая
Колымские письма
1
«Я объявился, любезный друг. Уведомь, где и когда свидимся». И в конце не имя, не фамилия – «№ 12».
Отклик был скорым. И в конце ответной записки не имя, не фамилия – «№ 14».
Дождь лил колючий и злой. Город
На лестнице со склизкими ступенями пахло старым жильем. Слуга в засаленном кафтане отворил двери, провел гостя в комнаты.
У стола сидел Пушкин в полосатом бухарском халате и в черной ермолке. Он вскочил:
– Федька!
Не степенно, не трижды поцеловались – ткнулись носом, подбородком, губами, и обнялись, и затормошили друг друга. Потом отстранились. Помолчали. И вдруг как запруду прорвало: вопросы, вопросы, вопросы…
– Ах, черт тебя возьми совсем! – смеялся Пушкин. – Погоди! Эй, кто там? – Он подбежал к дверям, нетерпеливо крикнул: – Шампанского!
Сколько не видались? Два года… Нет, больше, больше! И это после шести неразлучных лицейских лет. В Царском Селе жили рядом: в комнате-келье номер двенадцать – Матюшкин Федор, в комнате-келье номер четырнадцать – Пушкин Александр. Посередке, в тринадцатой, обитал Жанно – милый Иван Пущин.
Ну, время – молния! Вчера, кажется, Пушкин провожал Федора в Кронштадт. Колесный пароход бил плицами, светило солнце, на душе было звучно и весело. Пушкин наставлял: не вдавайся в частности, записывай существенное, не заботься о слоге – это потом, пиши, пиши, не надеясь на память… Пушкин проводил его в дальнее плавание. Они простились в Кронштадте. Два года минуло. Нет, больше, больше…
Подали шампанское.
– Ну, – сказал Пушкин, – рассказывай. – Он сбросил ермолку, темно-русые волосы его были кудлаты и легки. – Да! Мой совет исполнен? Где тетрадь?
– Я не взял.
– Отчего?
Матюшкин махнул рукой:
– Потом.
– Ну, рассказывай, рассказывай! Ты ж знаешь, путешествия – моя любимая мечта.
– А у меня – дело. – В голосе Матюшкина слышалось превосходство.
Пушкин не обиделся, сел на постель, поджал по-турецки ноги, подоткнул халат:
– Внимаю тебе, Одиссей!
Федор не мог собрать мыслей. Вспомнить Англию, Рио-де-Жанейро? Вспомнить Камчатку или остров Ситху, что в Русской Америке? Кругосветное плавание свершил он на шлюпе капитана Головнина. Эх, надо было взять поденные записки, где на первом листе из песни Дельвига строка выставлена: «Судьба на вечную разлуку, быть может, съединила нас». Тетрадь, где столько записей об участи перуанских индейцев, порабощенных Испанией, о бразильских невольниках, о несчастьях Африки…
Пушкин притих. Нет ничего лучше памяти сердца, друзей юности. Еще одарит жизнь встречами, одарит приятелями. Но таких, как лицейские, как Дельвиг, как Кюхля, как Жанно, таких, как Федор, не будет. А Федор еще в Лицее избрал удел скитальца и навигатора.
– Федя, вижу твое затруднение. Шампанское выручит.
Они пригубили бокалы.
Может, и вправду шампанское выручило? Он стал рассказывать. Но на дворе за окнами бесился чичер, в бедной комнате истаивали сальные свечи; Пушкин как бы в сумрак ушел, и не весел был рассказ Федора.
Воспитанник свободолюбцев, Куницына воспитанник и Малиновского, говорил он о повсеместной неправде и варварстве, о том, что Европа, накладывая длань свою на заморские земли, не обретает счастья и другим народам его не дает, особенно африканским, и еще о том, что не политики, озабоченные лишь золотом и властью, а истинные друзья человечества могут изыскать путь к свободе.
– Негры… Братья мои… – отрывисто произнес Пушкин. – Освобождение от рабства… Его желать должно не ради одной Европы.
– Ради общего блага, – сказал Федор.
– Ты принеси журнал. И не чинись: я ведь не чужой тебе.
– Принесу.
Пушкин снял нагар со свечей, в комнате посветлело.
– Не холодно?
– Нет, – сказал Федор. – Привыкать надо. Сибирь ждет.
Пушкин взглянул на него пристально. Федор усмехнулся:
– Своей волей. Экспедиция в прожекте.
– А! – сказал Пушкин и коротко рассмеялся: – Сибирь, брат, не всегда в Сибири.
Федор ушел за полночь, условившись с Пушкиным о следующем свидании. Дождь кончился. Была тьма сентябрьская, петербургская. «А хорошо, – думал Федор, – хорошо: есть на свете республика: лицейская…»
2
В то утро, когда мичман Матюшкин, находившийся в отпуске после окончания кругосветного вояжа на шлюпе «Камчатка», почивал в номере старой петербургской гостиницы Демута, в то мглистое осеннее утро 1819 года в другом городе, в гостинице «Огненная рысь», проснулся некий английский моряк.
Джон Кокрен любил натощак подымить трубочкой и привести в порядок свои мысли. И вот он лежал, дымил крепким табаком и приводил в порядок свои мысли.
Кокрену было тридцать, может, тридцать с небольшим, но он уже пользовался почетной репутацией «смоленой шкуры», то есть считался моряком испытанным и удачливым.
Кокрен плавал давно. Где только не носили его британские корабли! Он познал мрак бурь и сплин штилей, изведал ураганы Карибского моря, тонул близ Мадагаскара, дрожал в лихорадке на островах Пряностей.
Недавно он привел из Кронштадта в Ливерпуль судно, груженное строевым лесом. Потом повздорил с хозяевами, плюнул и уехал в Лондон. Он был уверен, что его-то уж непременно зафрахтуют.
Но тут случилось нечто неожиданное.
Рассыльный, отставной унтер с черной, как у покойного Нельсона, повязкой на глазу, отыскал Джона в гостинице «Огненная рысь» и вручил пакет из адмиралтейства. Его приглашал сэр Джон Барроу. О, Барроу был секретарем адмиралтейства, важной птицей, и Кокрен не заставил себя ждать…