Иди до конца
Шрифт:
А потом обрушился арест. Чей-то злобный, неумный, в каждой детали, во всем своем существе неправдоподобный донос… Как могли в него поверить, как могли дать ему ход? Шел тридцать седьмой год, ты испил его горечь до дна — ночи в метаниях по камере, день — у следователя в плену… Нет, не хочу, не хочу и вспоминать об этих безрадостных месяцах — черствые, равнодушные люди верили любому навету, любой грязи и клевете на людей, только в одно не могли поверить — что двадцать лет революции воспитали в душах тех, над кем они измывались, честность и преданность родине, верность ее высоким идеям… Говорю тебе, не хочу, забудем об этом годе!
Да, его не забыть, его не забыть, этот страшный год!
Нет, не одно отчаяние наполняло эти годы, в них была и работа, сознание, что все же какую-то пользу своей стране ты приносишь — валишь сосны, копаешь землю, укладываешь кирпичи, медленно, но стены нового здания растут… Какая-то польза, какая-то польза, — боже, как бесконечно больше ты смог бы принести родине пользы, повернись твое существование по-иному! Одно можно сказать об этом жестоком и несправедливом времени: все это прошло, к старому возврата не будет — смотри вперед, не назад!
К чему ты стремился тогда, о чем мечтал? Во всяком случае, не о женщинах. Они изредка пересекали твой путь — и в лагере и в ссылке — случайные связи, ни разу не перераставшие в большую любовь. Тебя перебрасывали с места на место, где уж тут до глубоких чувств! Да, но у других эти чувства были, им выпала такая же несправедливо трудная судьба, но с ними повсюду шли близкие женщины, они, эти другие, создавали крепкие семьи, испытанные несчастьями и горем семьи. Ничего похожего на это у тебя не произошло, ты, видимо, иной человек, чем они. Сейчас не припомню и тех двух-трех подруг, с кем иногда бывал близок, — ни лиц, ни чувств, только имена. «Как ты холоден!» — попрекали они, когда я старался быть нежным. Я был не холоден, а внутренне равнодушен, иные мечты томили меня, не любовь, — близость с кратковременными подругами ни разу не превратилась в цель жизни, это так, тут уж ничего не попишешь, если так. А они это ощущали, хоть ты и не признавался. Нет, нет, любовь не стала необходимостью моей натуры, лишь наука была истинной целью и внутренним стержнем жизни, я думал лишь о науке. Наука была далека и недостижима, без книг и приборов как ей отдаться, даже поэты — и те в глухом одиночестве теряют способность писать стихи — им нужны критики и слушатели, поклонники и опровергатели!.. Итак, наука. Ты мечтал о будущих своих работах. Вероятно, именно в эти годы предписанного одиночества и появилась тоска по толкотне вольной толпы, по шуму и беспорядку свободно идущих людей…
А затем наступило то, чего страна ожидала с такой страстью и надеждой, — словно очистительный ветер промчался по всем углам… Вот она и пришла, неизбежная, всегда желанная правда, все стало на свои естественные места, как же были прекрасны эти новые потрясения — сперва освобождение, потом реабилитация! Новая жизнь после второго рождения — вот как следовало бы по справедливости назвать совершенный тогда крутой поворот!
Воспоминания взволновали Терентьева. Он хотел думать о Ларисе, а размышлял о всей своей жизни. Видимо, так надо: привлечь к ответу события целой эпохи, чтоб разобраться в личных отношениях двух маленьких людей, сказал себе Терентьев в оправдание. Теперь он вспоминал, как, получив вольный паспорт, сразу кинулся в Москву — к научным центрам, к старым, полузабывшим его знакомым.
Нет, его не забыли, отовсюду протягивали руку помощи, каждый старался перетянуть к себе, устроить получше. Начались вовсе не предвиденные колебания —
— Да вы только зайдите, Терентъев, — настаивал он. — Поглядите, как мы живем. Больше ничего не требуется — зайдите! Не понравится, уходите к своей знаменитости, за руку никто вас не схватит.
На это Терентьев согласился — прийти не страшно, поглядеть, как трудятся у них в институте, тоже можно. В то утро Щетинин был вызван к директору на совещание, пришлось подождать. Терентьев вышел и присел на скамейку в скверике перед институтом. Здесь он познакомился с Ларисой.
— Лариса! — сказал Терентьев вслух. — Лариса, девочка моя!
Да, Лариса. Она примостилась рядом, красная от волнения, разодетая, славно в театр. Она даже не посмотрела на Терентьева, но он разглядывал ее с любопытством. В ней было что-то смешное и трогательное. Теплое пальто со слишком пышным воротником из седой лисы не вязалось с взволнованным полудетским лицом. Она следила за наружными дверями института и поминутно щурилась, чтоб лучше видеть, кто входит. Было ясно, что девочка нервничает.
Терентьев спросил:
— Вы закончили среднюю школу?
Она вздрогнула от неожиданности, потом презрительно ответила:
— Вы ненаблюдательны. Я окончила химический техникум, три дня назад защитила диплом. Вам по возрасту пора бы уже знать, что из школ выпускают весною, а не в середине зимы.
Он добродушно извинился:
— Я так давно ушел из школы, что успел позабыть, когда там выпуски. Значит, вы в отдел кадров этого института?
Она вдруг рассердилась. Когда она не щурилась, у ней были большие серые, немного выпуклые, как почтя у всех близоруких, глаза.
— Да, в отдел кадров. Не понимаю, с какой стороны это вас касается?
— Только с одной — хочу дать хороший совет. Вы, очевидно, впервые в жизни нанимаетесь на работу? Для разговора с начальником отдела кадров следовало бы одеться поскромнее.
Она встала и пересела на другую скамейку, так возмутило ее замечание. Потом показался опоздавший начальник отдела кадров, и девушка поспешила к нему. Терентьев снова прошел к Щетинину, но его еще не было. Терентьев бродил по этажам, заглядывал в лаборатории. Институт был хорош — новое, великолепное здание, прекрасно оборудованные вспомогательные цехи, настоящий завод науки, каких в его прежние научные годы и в помине не было. Вот уж где простор таланту — разворачивайся, твори! Потом он вспомнил, что в Академии наук его ожидал один из крупнейших в мире специалистов по электродным процессам. Что ж, оборудование там похуже, конечно, зато в каждой лаборатории — знаменитости, острые умы, самое важное для ученого — творческое окружение! Туда, только туда, решил он, никаких больше Щетининых! Он поспешил к выходу.
В вестибюле, перед наружной дверью, он снова повстречал Ларису. Она стояла опустив голову, чуть не плакала, укрывая лицо в роскошный — не по возрасту — воротник. Терентьев догадался, что разговор в отделе кадров прошел неудачно. Он остановился и спросил, что ее расстроило. На этот раз она говорила вежливее. В институте не оказалось вакансии лаборантов; но начальника отдела кадров тронуло огорчение Ларисы, давно уже мечтавшей об их институте, и он пообещал зачислить ее сверх штата, если ею заинтересуется кто-либо из руководителей лаборатории.