Идея фикс

Бояджиева Людмила Григорьевна

«Конечно, Али не имеет право жениться на русской, — думала Анжела, глядя мимо Сашки затуманенными счастьем глазами. Ансамбль спешно готовил программу к празднику Нептуна. Анжела витала в мечтах: — Но вдруг у арабов установится социализм и тогда я приеду к нему в Фарух! Даже и так, без брака, Али поможет мне стать певицей. Он страшно богатый, щедрый, и у него есть знакомые во всем мире!»

— Эй, не спи. Завтра выступать, а ты совсем не врубаешься, — орал на нее Сашка, сделавший какую-то рок-н-ролльную аранжировку к «Гимну демократической молодежи». Злился он и потому, что Анжела давно избегала близости с ним, а значит, завела дружка.

Анжела обещала прийти к Али после выступления на карнавале. Он даже не явился на праздник — ждал. Совсем некстати

прибыл Паламарчук с американцем и прямо заявил о своих правах на праздничную ночь: «Как отыграете — живо ко мне в машину. Она будет стоять за углом спорткомплекса. Федорченко прием в клубе затеял, но я сошлюсь на дела. — Он ущипнул Анжелу: — Хорошенькие «дела» у нас будут, киска!» Анжела едва не расплакалась, но сдержалась и решила, что злить Роберта пока нельзя.

Улучив минуту перед самым началом праздника — уже носился по морю катер с Нептуном, расселся над пляжем «президиум» и выстроился в своих серебряных костюмах на площадке весь ансамбль «Радуга», — Анжела побежала к Али. Обтягивающие блестящие брючки, яркая блузка, завязанная узлом под маленькой грудью — она стояла среди полумрака огромной гостиной в полной растерянности. Комнаты Али утопали в белых розах.

— Я жду тебя. Сегодня у нас будет большой праздник, — странно улыбаясь, сказал он, одетый как принц из балета: в широкие шелковые шальвары и золотой пояс. На обнаженном бронзовом торсе играли мускулы. Дрожа и заикаясь, Анжела плела что-то про больную маму и необходимость поскорее попасть домой. А он улыбался и потягивал из запотевшего бокала оранжевый сок…

В тот вечер Анжела пела только для него, ведь знала, что стоит сейчас «шейх» на своем балконе и прислушивается к ее выступлению. Сашка обалдел, когда она объявила хит Адамо, не предусмотренный программой. «Падает снег, ты не придешь сегодня вечером, падает снег, мы не увидимся, я знаю. И теперь я слышу твой любимый голос и чувствую, что я умираю — тебя нет здесь»… Сквозь слезы Анжела видела прижавшиеся в танце пары, американца, что-то нашептывающего Снежине, болгарина с московской блондинкой. Счастливые девчонки, им не надо ублажать противного начальника, у одной папаша министр, у другой наверняка не меньше в Болгарии. Но самый загадочный и самый прекрасный мужчина сейчас ждет ее — Анжелу, и сердце его разрывается от того, что она не придет сегодня…

Анжелу как молния озарила — решение пришло внезапно: пошли они все к черту! Допоет программу и сразу — к Али! Пусть все горит синим пламенем — и навязчивый покровитель и никчемный Сашка!

Сняв туфельки и стянув с волос изумрудный шарф, она юркнула в темную аллею — босая, простоволосая, оставляя за спиной догорающий праздник.

— Я знал, что ты собираешься сбежать! — выступил из черной тени и преградил ей путь совершенно озверевший Сашка. Он тянул ее за руку к воротам, к спрятанному у КПП мотоциклу, крича, что убьет старого кобеля Роберта, если только застукает его рядом с ней. Появившийся откуда ни возьмись «кобель» вцепился в плечо Анжелы и на полном серьезе обещал «упечь» Сашку гастролировать в магаданские лагеря, а заодно поставить охрану у главной дачи, чтобы некоторые девчонки не мешали отдыхать арабскому гостю. Потом вышла драка между Сашкой и выследившим их Паламарчуком. Болгарский фотограф, выскочив из кустов, отбил у соперников девушку и увел в свой корпус. Лара и болгарка оказались очень хорошими девчонками! Остаток ночи Анжела провела в пустой комнате Пламена, улизнувшего, очевидно, к влюбленной в него блондинке. К Али Анжела уже не рвалась. Роберт и Сашка испортили все. Очевидно, Роберту настучали о свиданиях Анжелы с «шейхом» — здесь ведь сплошные стукачи. Разве выберешься из такого дерьма без папаши в министерстве или надежного покровителя? Надо срочно выбирать, на кого делать ставку — на своего «ответственного товарища» или влюбленного иностранца?

После обеда, когда вместе с жарой на лагерь опустилась истома «тихого часа», Анжела с предосторожностями прошмыгнула к Али. Он был надменным и холодным — совершенно чужим.

— Вчера ты не пришла, потому

что у тебя есть другой мужчина. Мой слуга все видел.

— Нет! Мы познакомились с тобой, и я прогнала всех. Ты понимаешь? У меня нет никого! — бросилась Анжела к человеку, к которому испытывала много разных чувств, но все они были пылкими — влюбленность, восхищение, надежда… Такая горячая надежда изменить жизнь! — Я хотела прийти. Я уже шла к тебе, но…

Он отвернулся, не желая слушать:

— Тебе не надо больше приходить сюда. Красивая девушка ведет плохую жизнь.

— Это говоришь ты? — вспыхнув, Анжела заговорила слишком быстро и сложно. — Я видела, эти белые розы вчера на сцене ты подарил Решетовой! У тебя побывали все красивые девчонки!

— Я — мужчина. Ты — женщина. Моя женщина не должна быть шлюхой, — отчетливо выговорил он и посмотрел на нее с уничижительной насмешкой на пухлых губах. Не сдержав хлынувшие слезы, она выскочила из комнаты, едва не сбив пришедшего к Али американца. В рощице за особняком было сумрачно и прохладно. Анжела нашла в металлической сетке ограды известный не многим здесь лаз и выбралась на свободу — цепкие колючие плети ежевики цеплялись за длинную юбку пестрого сарафана, царапали плечи. Внизу, под каменистым обрывом, синело море. Море! Оно не изменит и не предаст, оно поможет отомстить всем.

На диком пляже она сбросила одежду и с камня нырнула в воду. Море, с детства любимое, ласковое, доброе, обняло ее… Анжела сорвала с шеи и отдала воде подаренный Али изумруд. Она твердо решила утонуть. Заплыла далеко-далеко и вернулась на берег, слегка залечив обиду и ненависть. Нет — утопиться она не сможет. Надо жить. Но как жалко себя — такую маленькую, наивную, всеми обманутую… Как хорошо, что можно громко плакать и жаловаться прильнувшему к ее ногам, совершенно пустынному в этот час морю. Анжела и не заметила, что жалуется уже не шуршащим по гальке волнам, а обнимающему ее мужчине. Милый американец, он так внимательно слушал ее и так хотел успокоить.

— Вы не понимаете меня, у нас другая страна, другая музыка, другие законы… Я только хочу быть счастливой — петь, что мне нравится, много работать и зарабатывать деньги. Хочу ездить в своей машине, иметь большую квартиру, как здесь у начальников. Хочу, чтобы меня любили… Муж, дети… Вы понимаете — любили по-настоящему! — всхлипывая, быстро бормотала она. — А так не могу, не могу больше жить!

— О, ес, ес… — шептал американец, быстро и нежно целуя ее соленую кожу, мокрые, пахнущие морем волосы… Он был таким нежным. А потом сказал: — Тебе лучше, беби? Запомни: если хочется умереть, надо попробовать вначале немного секса. Если секс не получается — тогда умирай! — сказал он серьезно и расхохотался. Рассмеялась и Анжела. А вечером, встретившись в ресторане «Аул», он едва заметно подмигнул Анжеле и, кивнув на Паламарчука, шепнул: — Помощь нужна?

— Нет. Все хорошо, спасибо, Арчи…

И больше ничего!

Паламарчук был странным — шептал о миллионах и о том, что увезет ее в Америку! И не зря же он притащил в ресторан и передал ей в самый опасный момент какие-то важные документы! Это Анжела поняла уже позже. А на первых допросах молчала от страха и непонимания случившегося. Так неожиданно завертелся весь этот ужас — беседы со следователем, свидетельские показания… Про документы и про связь с партийным руководителем ее никто не спрашивал. А если бы спросили? Может, и рассказала бы все, как было, по первому следу. Потом — вряд ли.

На следующий день после случившегося, проведя несколько часов в милиции, где беседовала с прибывшим из Краснодара важным следователем, Анжела допоздна сидела у подруги — возвращаться домой, выслушивать допросы матери и Сашки совсем не хотелось. Они даже немного выпили и попели. Анжелу тянуло на цыганщину: только и твердила, роняя слезы: «И улыбался, и слезы лил он. Бедному сердцу так говорил он… Но… не любил он, нет, не любил он». В темном переулке возле дома Анжелу подкараулила плотная, пышно причесанная, одетая в траур женщина, затащила в заросший смородинными кустами угол детской площадки и прошипела: