Идеальная пара
Шрифт:
Перед его глазами снова возникла картина: Джиджи стоит, ее рука касается щеки Фредди, а во взгляде – бесконечная нежность. «Ох, Фредди, прости меня», – сказала она. А потом посмотрела на него, Камдена, и тут же отвела глаза.
Тремейн нахмурился. Как же он раньше об этом не подумал? За что она просила у лорда Фредерика прощения? Не считая того мимолетного эпизода, когда она забыла о благоразумии, Джиджи в своей верности Фредди оставалась тверда как скала. А Камдену с трудом верилось, что она станет разглашать пикантные подробности их супружеских отношений, тем более сообщать о них лорду Фредерику.
С
Камден ухватился за кроватный столбик – ноги его не держали, словно он перебрал отменного шампанского. Ребенок! Их малыш!
Джиджи согласилась на его условия только потому, что с самого начала не собиралась заводить детей. Но он-то знал: она ни за что не отдаст своего первенца ради того, чтобы выйти замуж за лорда Фредерика. Она останется с ним, с Камденом, и у них будет семья. А учитывая, что их так и тянет оказаться в одной постели, семья эта будет расти и расти.
Происходящее никак не укладывалось у него в голове: его со всех сторон осаждали глупые сентиментальные видения. Настоящая семья с кучей упрямых, капризных сорванцов, у которых с лица не сходит озорная улыбка. Дом, где резвятся собаки, мелькают пухлые ручонки, которые тянутся к нему для объятий. И всем этим полновластно заправляет Джиджи.
Именно об этом он всегда мечтал. Об этом и ни о чем другом. Камден стащил с себя помявшийся в дороге сюртук и, рывком открыв чемодан, вытащил другой. В глубине души он понимал: выбор Джиджи пал на него от безысходности. Но какое ему сейчас до этого дело? Перед ним открывалась новая жизнь, и от моря возможностей кружилась голова.
Вошел Гудман, положил на стол пачку писем и вышел, забрав с собой сюртук, который следовало погладить, а Тремейн же приблизился к столу и принялся просматривать почту.
Письмо от Теодоры. По иронии судьбы, после того как они оба обзавелись семьями, ее письма стали приходить часто и регулярно. Из просто «месье» он сначала превратился в «дорогого месье», потом в «дражайшего месье», затем в «милого друга», а под конец – в «сердечного друга».
Камден бегло просмотрел страницы. У нее все хорошо. У близнецов – тоже. В Буэнос-Айресе еще зима, на улице тепло и сыро. Теперь, когда ее супругу, упокой Господь его душу, больше не требуется благотворное действие южного климата, она подумывает вернуться в Европу – ради детей. Еще в письме говорилось, что она намеревается в конце лета посетить Нью-Йорк и будет очень рада, если он ее навестит. Она очень по нему соскучилась.
Вскоре после того, как Теодора вышла замуж за своего князя, они, чтобы поправить его здоровье, перебрались в Буэнос-Айрес. Аргентинской зимой – то есть в июне, июле, августе – они неизменно уезжали в Ньюпорт, где снимали дом. Но Камдену трудно было выбраться в длительное путешествие; все его время, как обычно, поглощали смелые начинания и прожекты. Хотя иногда он все-таки садился на корабль и, завершив намеченные дела, отправлялся к Теодоре с подарками для Саши и Маши.
Камден был бы не прочь повидаться с ней и близнецами. Но только не этим летом. Теперь он надолго осядет в Англии, потому что здесь его ждет куда более важное и удивительное
Вернулся Гудман. Тремейн продел руки в рукава свежевыглаженного сюртука и повязал галстук. Но только добрую минуту спустя до него дошло, что дворецкий не торопится уходить, тактично выжидая, когда хозяин обратит на него внимание.
– Что такое, Гудман? – спросил он.
– Леди Тремейн сегодня обедает дома. Милорд присоединится к ней?
Камден задумался. В интонациях Гудмана сквозило нечто новое, что-то очень похожее на… сожаление. Куда девалось то молчаливое негодование, тот справедливый укор по поводу поведения хозяйки, которые звучали раньше?
– Да, конечно.
Наконец-то он дома. Больше он никуда не уедет.
Джиджи не слышала, как он вошел в заднюю гостиную. Она полулежала на кушетке, утопая в складках платья – бирюзового, как морская вода на мелководье. Взгляд ее был устремлен в самый центр потолка – она смотрела на гипсовую лепнину.
Камдену редко случалось видеть жену вот такой – притихшей, усталой и томно-сладострастной, словно нимфа душным весенним утром после ночной оргии. Она подобрала концы юбок, которые не поместились на кушетке, и уложила поверх себя живописными складками – натянутая тафта туго облегала округлые бедра и длинные стройные ноги.
Тремейн молчал, любуясь ею. Но Джиджи довольно быстро – пожалуй, даже слишком быстро – почувствовала его присутствие. Спустив ноги с кушетки, она выпрямилась.
– Хорошо выглядишь, – сказал Камден.
Она растерялась и, что было совсем на нее не похоже, украдкой поднесла руку к волосам и заправила за ухо выбившуюся из прически прядь.
– Спасибо, – ответила она. – Ты тоже. Неплохое начало.
– Прости, что испортил тебе свидание.
– Пустяки. Фредди уже собирался уходить.
– Ты ему рассказала?
– Рассказала? О чем?
Камден опешил. Джиджи не жеманничала; она и в самом деле не понимала, о чем речь. Выходит, она не беременна.
Земля снова ушла у него из-под ног. Но на этот раз вдобавок показалось, что кто-то ударил его по затылку тяжелым предметом.
– Да так, ни о чем, – пробормотал он, стараясь держать себя в руках.
Тремейн подошел к напольным часам и притворился, что сверяет время на своем хронометре, тогда как ему ужасно хотелось схватить кочергу, лежавшую у камина, и вдребезги разнести всю комнату. Будущие дети, семейная жизнь – все сгинуло в горниле жестокой действительности. А Джиджи, глухая к его боли, собственноручно выбросила их счастье, точно черствый хлеб.
Какое-то время, пока он заводил часы, которые и без того были заведены до отказа, в комнате царило молчание. Потом Джиджи вздохнула, и потому, как заныло его сердце, Камден понял, что она собирается сказать.
– Все обошлось, – сказала она. – Ты дашь мне развод?
Каждая клеточка его существа кричала: «Нет!» Не даст он ей никакого развода. Камдену вдруг ужасно захотелось вернуться в те времена – самая настоящая ностальгия по дням суровой старины, когда женщина вообще не имела права голоса в таких вопросах – тогда он мог бы злобно рассмеяться, – подвесить лорда Фредерика за ноги к потолку темницы, а на жене он разорвал бы сорочку в клочья и взял бы ее силой прямо на помосте в огромном пиршественном зале.