Ибн Баттута
Шрифт:
«Есть среди купцов очень богатые, — отмечал Ибн Баттута. — У одного свое судно, которым он владеет без компаньонов, и это предмет особой гордости».
В бойком торговом городе работы хватало всем. Простолюдины грузили товары в порту, ходили на рыбный промысел, подряжались матросами на купеческие суда.
Ибн Баттута ничего не сообщает о том, что способствовало его решению посетить города восточного берега Африки. Та же любознательность? Страсть к открытию новых мест?
Безусловно, все это сыграло далеко не последнюю роль. И все же думается, что на этот раз выбор маршрута в значительной мере подсказала сама природа.
Дело в том, что характер мореходства в Индийском океане всецело зависел
Весной картина резко меняется. Наступает сезон юго-западных ветров, позволяющих плыть из Африки к берегам Аравии, а оттуда в Индию.
Наука располагает данными, что судоходство между Индией и Южной Аравией было развито уже с середины второго тысячелетия до нашей эры. Сабейские, а несколько позднее греческие и александрийские суда регулярно отправлялись в плавание на Восток. Навигация была каботажной, и длинный, чреватый многими опасностями путь вдоль сильно изрезанного азиатского берега, по-видимому, занимал около года.
Трудно сказать, когда именно древние мореходы подметили регулярность в смене муссонов, позволявшую судам отрываться от берега и при попутном ветре кратчайшим путем идти в порт назначения. Скорее всего первые вылазки в океан носили вынужденный характер. Каботажные суда ветром сносило в открытое море, где они либо погибали, либо, подхваченные муссонными потоками, в конце концов выносились к берегу. Это, очевидно, повторялось не раз, прежде чем кто-то из арабских или индийских мореходов решился на героический шаг и, уверенный в своей правоте, твердой рукой направил корабль в открытое море навстречу неизвестности и, возможно, гибли.
Европейская традиция связывает открытие муссонов с именем греческого кормчего Гиппала, жившего, как полагают, в I веке до нашей эры. Считается, что Гиппал первым из европейцев стал ходить в Индию кратчайшим путем, добираясь туда всего лишь за 40 дней. Введение «ветра Гиппала» в практику мореплавания дало мощный толчок развитию торговых связей с Индией и в истории мировой культуры имело не меньшее значение, чем открытие морского пути в Индию Васко да Гамой в 1497–1499 годах.
Из Адена Ибн Баттута отправился в начале января и через четыре дня прибыл в африканский порт Зейла, Судно стояло всего лишь одну ночь, и Ибн Баттуха не пошел на берег из-за грязи и зловония, распространявшегося от рыбных отбросов и многочисленных скотобоен. Зейла не понравился ему, и его описание города отличается сухостью и предельным лаконизмом.
Зато сомалийский порт Могадишо, куда Ибн Баттута плыл морем в течение пятнадцати дней, произвел на него огромное впечатление.
Могадишо был основан в X веке арабскими купцами в качестве торговой фактории и быстро стал одним из главных центров арабской колонизации Африки. Пришельцы с берегов Персидского залива ассимилировались с местными жителями, усваивали их образ жизни, обычаи и манеры, сохраняя в неприкосновенности лишь учение пророка Мухаммеда, которое, впрочем, сравнительна быстро распространилось среди сомалийцев.
Выходцы из различных арабских племен жили особно, каждое племя в своем квартале, но все они безоговорочно признавали духовный авторитет первопоселенцев — арабов из племени мукри, которые считали себя кахтани-дами, то есть потомками коренных южиоаравийцев, и выдвигали из своей среды кадия, долгое время объединявшего в своих руках духовную и светскую власть.
Султанат, знаменовавший новую ступень в развитии государственности, полностью сложился, судя по всему, лишь к концу XIII века. Именно поэтому записки Ибн Баттуты, побывавшего в Сомали в 1331 году, поистине уникальны, тем более что пытливый магрибинец
Вместе с тем новелла о посещении Могадишо, написанная живым, доходчивым языком, столь увлекательна сама по себе, что имеет смысл привести ее полностью.
«К обычаям этого города, — пишет Ибн Баттута, — относится то, что, как только в гавань приходит корабль, к нему подходят санбуки (а это небольшие лодки), и в каждой санбуке находится группа молодых людей из числа жителей Макдашу. Каждый из них привозит с собой накрытое блюдо с едой и подносит его кому-нибудь из купцов на корабле, приговаривая: „Это мой жилец!“ Так поступают все подъехавшие, и купец с корабля поселяется только в доме своего „хозяина“ — одного из этих юношей (разве только он бывал в городе многократно и хорошо знаком с его обитателями — такой живет где пожелает). Когда же купец останавливается у своего „хозяина“, тот продает товар купца и закупает для него. Если же кто купит что-либо у купца со скидкой или продаст ему в отсутствие „хозяина“, то такая сделка у жителей считается предосудительной.
Когда юноши поднялись на мой корабль, один из них подошел ко мне, но мои спутники сказали ему: „Это не купец, а только факих!“ Молодой человек окликнул своих товарищей и сказал им: „Это гость кади!“ Среди них был знакомый кади, которому он передал эту весть. Кади пришел с группой талибов и послал за мной. Я сошел на берег со своими спутниками и приветствовал кади и его товарищей. Он же промолвил: „Во имя аллаха, мы идем приветствовать шейха“. Я спросил: „А кто такой шейх?“ И кади ответствовал: „Государь!“ Ибо обычай их — именовать государя шейхом. Я было сказал кади: когда-де размещусь, отправлюсь к нему. Но кади мне ответил: „Таков обычай: когда приезжает факих, или шериф, или праведник, он не размещается, пока не повидает государя“. И я вместе с кади и талибами пошел к шейху…
Когда я с упомянутым кади — а его зовут Ибн Бурхан ад-дин, и он египтянин родом, — приблизился к дому султана, вышел кто-то из слуг и приветствовал кади. А тот сказал ему: „Возвратись и извести шейха, государя нашего, что этот человек приехал из земли Хиджаза!“ Слуга это исполнил, потом вернулся и принес поднос, на коем были листья бетеля и орехи арековой пальмы, и подвес мне десять листьев с небольшим количеством орехов. То же он подарил кади, а моим спутникам и талибам кади поднес то, что осталось на блюде. Затем слуга принес кувшин дамасской розовой воды, окропил меня и кади и сказал: „Государь наш повелел, чтобы поселился он в доме талибов!“
Кади взял меня за руку, и мы пошли к тому дому; он находился по соседству с домом шейха, был устлан коврами и снабжен всем необходимым. Потом слуга принес из дома шейха еду, и вместе с ним явился один из визирей государя, отвечающий за благоустройство гостей. Визирь сказал: „Государь наш приветствует вас и говорит вам: 'Добро пожаловать!'“ Тут он разложил яства, и мы поели…
Мы пробыли там три дня; трижды в день нам приносили еду — таков их обычай. Когда же наступил четвертый день, а это была пятница, ко мне пришли кади, талибы и один из визирей шейха и принесли мне одеяние. Их одежда — юбка в виде набедренной повязки, которую мужчина закрепляет на талии вместо шаровар, коих они не знают; накидка из египетской льняной ткани с каймой; широкий балахон из иерусалимской ткани на подкладке и египетский тюрбан с каймою. Спутникам моим принесли подобающие им одежды. Мы пошли в соборную мечеть и молились там за решетчатой перегородкой. Когда из двери загородки вышел шейх, мы вместе с кади его приветствовали; он ответил: „Добро пожаловать!“ — и заговорил с кади на их родном языке. А потом сказал мне по-арабски: „Добро пожаловать, ты почтил нашу страну и порадовал нас!“