Ибишев

Али Таир

4.

Он сложил все обратно в коробку точно в такой же последовательности, как и доставал. Аккуратно закрыл крышкой и спрятал в шкафчик письменного стола.

После завтрака Ибишев сидел на балконе и рассеянно следил за тем, как в теплом воздухе, пронизанным весенним солнцем, легко летит тополиный пух. Он падает на плоские крыши соседних домов, гирляндами свешивается с проводов и телевизионных антенн, лежит свалявшимися серыми кучками на асфальте. Ибишев с нетерпением ждет вечера и, как обычно бывает в таких случаях, время тянется для него бесконечно долго. Он слышит, как громыхают посудой Алия — Валия на просторной кухне, полной запахов жареного лука, ванили и свежей зелени. В столовой

размеренно отбивают такт настенные часы. Ибишев еще раз тщательно ощупывает свой подбородок и щеки. Мягкие, хотя и довольно длинные волоски. Особенно на подбородке и над губой. Ибишев удовлетворен. Он кладет голову на разогретые солнцем перила и продолжает следить за летящим пухом. Легкий порыв ветра приносит томный запах цветущего винограда и травы. И время продолжает тянуться, как горячая резина, и золотистые стрелки невыносимо медленно ползут по циферблату старых часов.

Он задремал. И не было никаких вещих снов, и даже призрак отца не явился к нему в тот день…

А потом солнце стало медленно опускаться в неподвижное море и серые дома почти утонули в густых розовых сумерках. Ибишев сидит во главе стола и, изо всех сил стараясь не сутулиться, прижимается худыми лопатками к жесткой спинке стула. Под самым потолком горит люстра. Все пять рожков. Но напряжение слабое и поэтому свет лимонно–желтый. Он сильно искажает лица, придает им восковый оттенок, отчего они становятся похожими на маски. На Ибишеве новая белая рубашка с длинными рукавами и коричневые брюки с вытачками. Волосы его смочены водой и аккуратно зачесаны набок. Он сидит во главе стола и перед ним бокал с шампанским. Он чувствует себя мужчиной и оттого старается держаться как можно увереннее.

Гостей немного. Справа от Ибишева соседка по этажу с шеститилетней дочерью. Девочка все время молчит и внимательно рассматривает всех сидящих за столом сквозь очки на пол–лица с толстыми линзами, из–за которых ее многократно увеличенные глаза похожи на диковинных бабочек. Дальше жена заведующего продуктовым магазином и ее старший сын — студент первого курса педагогического института. Рядом с ними тетка Алии — Валии, ныне покойная, толстая женщина с красным лицом. Она шумно ест, наклонившись над столом.

Вначале были поданы салаты и закуски, в том числе и черная икра. Затем последовал черед курицы, натертой шафраном, красным перцем и сметаной. Гарниром ей послужил рис с чечевицей и картофель фри. Пили лимонад и по чуть–чуть шампанского. И когда наступило время десерта, Алия — Валия торжественно внесли роскошный пирог с консервированными абрикосами на круглом деревянном блюде. Как и полагается, Ибишев задул свечи и получил сердцевинку пирога…

Гости стали расходиться к одиннадцати вечера. Дольше всех задержалась тетка Алии — Валии. Она упорно продолжала есть, даже когда за столом уже никого из гостей не осталось. Она все ела и ела, и Ибишев с раздражением думал, что этому не будет конца. Ему было неудобно оставить ее одну, и он сидел рядом с ней и исподтишка следил за тем, как она методично прожевывает огромные куски пирога.

Она ушла лишь когда часы неторопливо пробили полночь.

Все подарки, кроме чудесного отцовского наследства, лежали на письменном столе в его комнате: полосатая польская рубашка, спортивный костюм, три пары шерстяных носков, роман Стивенсона «Остров Сокровищ» в мягком переплете, коробка фломастеров…

Он лежит накрывшись легким одеялом. Его вещи аккуратно сложены на стуле. Алия — Валия по очереди целуют его в лоб и, погасив свет, уходят.

И он остается один в темноте, напоенной терпкими майскими запахами. И рассеянный свет уличного фонаря падает на пол перед кроватью. И от стула и оконной решетки тянутся длинные четкие тени. И когда мягкий порыв ветра качает занавеску, явственно ощущается тяжелый аромат цветущего винограда и ночного моря. От бокала шампанского

у него слегка кружится голова и горят щеки. И его опять тянет в сон, но он знает, что спать нельзя. Он почти физически ощущает картонную коробку на подоконнике. Ему кажется, что бритва с перламутровой ручкой, и мыльница, и огуречный одеколон испускают таинственное свечение, не видимое никому, кроме него. И, чтобы не заснуть, он молится своему неведомому богу и просит его помочь Алие — Валие побыстрее вымыть посуду и отправиться спать. И чем больше он молится, тем сильнее нарастает его нетерпение. Приподнявшись на локтях, он напряженно прислушивается к тому, как они передвигают стулья в столовой, ставят тарелки в сервант, переговариваются вполголоса. По улице с грохотом проезжает грузовик и где–то вдалеке лает собака.

И так продолжается довольно долго. Не меньше часа. А может быть и больше. Ибишев считает до шестидесяти и загибает пальцы. Еще одна минута. Он старается считать медленно, в том же темпе, в каком двигается секундная стрелка. Но надолго его не хватает. На четырнадцатой минуте он сбивается…

И вот, наконец, вначале на кухне, а потом в столовой погасили свет. Алия — Валия проверяют замки, вешают дверную цепочку и подходят к его комнате. Ибишев замирает.

— Спит? — полушепотом.

— Спит. Он сегодня устал, бедный.

Щелкает выключатель, гаснет полоска света под дверью, и он слышит, как они уходят по коридору. Еще несколько минут, и дом погружается в тишину, полную шорохов и таинственных скрипов. И если задержать дыхание и внимательно прислушаться, то в самой глубине этой подвижной тишины можно различить почти призрачный гул моря.

Он подождал еще немного, прежде чем подняться.

Все дальнейшее — загадка. И ключ к ней — это ключ ко всей глупой жизни несчастного Ибишева. Стоит только разгадать ее, и он будет оправдан во веки веков!..

Все произошло так: стоя в ванной комнате перед большим зеркалом с потускневшей, а местами совсем облупившейся амальгамой, Ибишев неожиданно почувствовал странное жжение где–то в груди. Сердце его болезненно сжалось, замерло и стало вдруг стремительно падать куда–то в головокружительную пустоту. И когда, казалось, падению этому не будет конца и его беспомощно падающее сердце уже больше никогда не оживет и не будет биться, оно рванулось и отчаянно затрепыхалось, как черная птица под стеклянным колпаком. Кровь прилила к его побелевшему лицу и, ошарашенный, Ибишев увидел в старом зеркале над железной раковиной то, что не должен был видеть ни при каких условиях, то, что скрыто от нас спасительным покрывалом Майи…

Видение было у него перед глазами всего лишь мгновение, говорят, это случается у человека в агонии. Но и этого мгновения было достаточно. Легкий толчок, струя теплого воздуха, как от взмаха крыльев пролетевшей рядом птицы, а потом, сквозь постепенно рассеивающуюся муть в зеркале Ибишев во всех отвратительных подробностях разглядел самого себя, свое лицо — невыразительное и убогое, словно наспех скроенная маска. И эта кустарная маска удивительным образом, словно волшебный кристалл, заключала в себе все его прошлое и все возможное будущее.

И он все понял.

Маска–лицо в упор смотрит на него из зеркала. Она безобразна. Непомерно вытянутый череп, обрамленный редкими черными волосами, сплошь усыпанными звездочками перхоти. Сквозь грязную пену, размазанную по бесформенному подбородку, почти светятся красные головки прыщей. Узкий лоб. Оттопыренные уши, покрытые светлым пухом, торчат кверху. Угреватый нос посередине лица похож на уродливую картофелину. Ибишев старается не пропустить ни одной, даже самой незначительной подробности. Сознание его совершенно ясно. И оно позволяет ему видеть то, что скрыто за образом в зеркале. Невероятно, но всего лишь на одно мгновение Ибишеву действительно было даровано это чудесное право, и он, подобно