И возвращу тебя…

Тарн Алекс

А чистые — иное дело. У чистых всегда либо друзья найдутся, либо родственники, либо просто возлюбленный хахаль. Кстати, один такой провожал их тогда в аэропорту аж до самой вертушки. Погоди, погоди… Рашид поднял взгляд и уткнулся прямо в ненавидящие глаза белобрысого.

— Вспомнил?.. — полуутвердительно спросил тот и сощурился, как от нестерпимого света. — Точно. Теперь вспомнил.

«Ах ты, черт! — подумал Рашид. — Это ж надо же так попасть… вот тебе и не вернулся. Ты-то, глупец, в тот Волгоград не вернулся, да вот сам он к тебе пришел. И главное, из-за чего? Из-за лишней пригоршни долларов? Тьфу!»

— Вспомнил, — сказал он вслух. — Убегать не стану, да и некуда.

И телок вспомнил, и тебя. Ты еще одну из двух сестер провожал, верно? Как ее звали?

— Геля, — глухо ответил белобрысый. — Ангелина. Где она?

— Не знаю… — Рашид пожал плечами. — Я передал их прямо в Боснии, с рук на руки. С тех пор не видал.

Передал… Продал, причем выгодно продал — по пять тонн за каждую. Но это детали, распространяться о которых не следовало. Пусть лучше будет «передал».

— Передал где и кому? — спросил амбал.

— Где? Есть разница, где? — Рашид снова пожал плечами. — Было там до войны такое место, к западу от Сараево, недалеко от города Травник. Деревня под названием Крушице, если уж хотите совсем точно. У нас там база была.

Амбал с белобрысым Колей переглянулись.

— Не соврал Сашка, слышишь, Кацо, не соврал… — сказал Коля. — А я ведь по сей день его за враля держал.

Здоровенный Кацо задумчиво кивнул и снова повернулся к Рашиду.

— У нас — это у кого?

— Ну как… у бизнеса… — объяснил Рашид. — Там была перевалочная база. Для всякого бизнеса, не только для нашего.

— Так. Дальше.

— А чего дальше-то? Дальше немного. Поймите вы, я их только до Крушице и довез. В сараевском аэропорту погрузил на микроавтобус и сразу туда, в барак. Переночевали, а на следующий день их уже забрали.

— Кто, куда?

Рашид потупился. Теперь предстояла самая трудная часть разговора. Кацо налил еще водки, и Рашид выпил жадно, не закусывая.

— В общем, так. Врать я вам не стану, все равно не поверите. Да вы и сами догадываетесь. Дорога оттуда была одна: в бордель. Вопрос стоял только — в какой? Для Стамбула они выглядели слишком хорошо. Я думал их в Гамбург пустить, но не вышло. Назавтра же приехал бедуин из Египта, заплатил большие деньги и забрал всех, до единой. Больше я их не встречал, матерью клянусь.

— Имя?

— Бедуина? Да кто ж у них имена спрашивает? Они все из одного племени — Азала. Так всех и зовут: Азала и Азала.

— А потом?

— А потом я остался в Боснии, но нена…

— Да не ты, — остановил его Кацо. — Что было дальше с девушками?

— Откуда мне знать? Клянусь…

— Да брось ты клясться! Не знаешь, что стало с ними конкретно, расскажи, что происходит обычно. Ну?.. Ну, берет бедуин девушек в Боснии…

Рашид скривился и нерешительно продолжил.

— Ну берет, и везет на берег. Там сажает на шхуну. Через несколько дней они в Египте. Ну а там — в Синай и через границу — в Негев. Вот и все.

— Все?

— Все. В Негеве продают телок местным хозяевам борделей и едут за новой группой. Теперь-то уж точно все.

Амбал помолчал.

— Иными словами, девушки оказались в Израиле. Подумай еще раз. Я хочу знать, возможны ли какие-нибудь другие варианты.

— Нету других вариантов, — уверенно ответил Рашид. — Разве что по дороге утонули. Ты пойми, это племя живет на контрабанде через Синай в Негев. Они не только телок возят, но и всякий другой товар: наркоту, сигареты. Тут ведь вот в чем дело: половина племени кочует в Египте, а половина — в Израиле. Удобнее не придумаешь.

Здоровенный Кацо еще немного подумал и обернулся к белобрысому. Тот молча кивнул. Кацо взял со стола скоч и заново примотал Рашидовы руки к подлокотникам кресла.

— Зачем? —

упавшим голосом спросил Рашид. — Я вам все рассказал, до остатка. Хотите узнать еще что-нибудь — спрашивайте…

— Да я понимаю, — сказал Кацо почти извиняющимся тоном и, оторвав от мотка кусок липкой ленты, залепил Рашиду рот. — Рассказал-то ты все. Молодец, бижу. Но заплатить все-таки придется. Видишь этого парня? Его Коля зовут. Он об этой встрече долгие годы мечтал. Так всегда бывает. Как далеко от кассы ни убежишь, а кассир все равно догонит. Ему, кассиру, сверху-то все видно. Прощай, бижу. Желаю тебе быстрой смерти.

Он повернулся и вышел из комнаты. Рашид проводил Кацо отчаянным взглядом. Меньше всего ему хотелось оставаться наедине с белобрысым Колей.

— Эй! — негромко позвал его тот. — Смотри сюда. На меня смотри.

Рашид повернул голову и уставился в тусклый огонь прищуренных Колиных глаз. Ему стало страшно. Вот уже несколько лет он слышал рассказы о необъяснимых убийствах сутенеров и торговцев шлюхами по всей Европе. Их находили замученными, с выражением ужаса, застывшим в выпученных от боли глазах, с отрезанными гениталиями во рту. Даже видавшие виды полицейские следователи покачивали головой — потрясенно, хотя и с некоторым оттенком удовлетворения. Сутенеров не любит никто — такая профессия. Но одно дело — не любить и совсем другое — истязать до смерти. В конце концов, разве они не имели право на защиту, как любые другие граждане? Но защиты не было: неизвестный убийца наносил свои удары безнаказанно — в Гамбурге и Будапеште, в Париже и Дюссельдорфе, в Стамбуле и на Балканах. С Балкан-то, вроде бы, все и началось. С Балкан… погоди-погоди… Рашид старался отогнать от себя страшную догадку, но та упрямо возвращалась, наполняя всю его душу ноющей неимоверной тоской.

— Что, рюхнул наконец? — белобрысый раздвинул уголки рта в нехорошей улыбке. — Ну и как? Боишься? Вот и славно. Бойся, бойся. Она ведь тоже боялась, правда? Что ты мне тогда в аэропорту сказал, помнишь? Нет? «Ищи себе другую дырку,» — вот что. Вот я сейчас и поищу. В тебе можно много дырок сделать, в таких местах, что и не представишь. Так что бойся, гад…

Рашид закрыл глаза. Честно говоря, жаловаться на несправедливость не приходилось. Ведь долги прощать нельзя. Боль началась почти сразу, ужасная, пульсирующая, удваивающая саму себя из-за невозможности вырваться наружу облегчающим криком. В измученном сознании, налезая друг на друга, как новорожденные щенки, суетились беспорядочные картинки и образы: Волга, материнский передник, дебелое вымя Паучихи, улыбающийся Ави, перемазанный кровью с грязью пополам живот мертвой армянской школьницы, Жанна-сисястая, ублюдок со школьным ранцем. Он потерял рассудок намного раньше, чем умер.

Глава 4

Гамаль зевнул и заерзал, устраиваясь поудобнее на выцветших старых подушках. Солнце стояло высоко, едва перевалив за полдень. Раскаленный воздух струился над пустыней, размывая очертания немногочисленных деревьев, недоуменными зонтами торчащих тут и там посреди пекла. Август выдался жарким, каким и должен быть август в Негеве — не то, что предыдущие месяцы этого года. Конечно, лучше без жары, чем с жарой, но, с другой стороны, изменения климата — всегда плохо. Гамаль утвердительно покивал, словно желая материализовать этим движением свои нехитрые и неспешные умозаключения. Мысли плавали в голове, как пустынные миражи, такие же зыбкие и желеобразные. Ветра не было вовсе; впрочем, вполне хватало легкого сквознячка, который время от времени нехотя поднимался с пыльных циновок и принимался лениво расхаживать под тентом.