И снятся белые снега...

Вакуловская Лидия Александровна

Он шел по улице, глядел по сторонам. Так вот он, значит, какой, Магадан — столица колымского края… Неуют и тоскливость разлиты в природе. Густой синий воздух, синие глыбы туч ворочаются над домами, будто хотят обрушиться на плоские крыши. Черные сопки сцепились в хоровод, плечом к плечу прильнули — стоят мертвые. И тяжелая сырость набилась в коридоры улиц, украшенных чахленькими лиственницами, похожими на елочки-заморыши. А на Чукотке, — так болтали на «бирже», — и того хуже: девять месяцев зима и ни деревца на сотни километров.

«Пусть!.. Ничего!.. Что я, трус? — взбадривал себя Коля. — Здоровый,

сильный… Ерунда! Полярное так Полярное!..»

И оказалось, право же, что можно жить и на Чукотке. Захудалому приморскому поселку Полярное прочили судьбу крупного порта, а пока здесь все строилось: дома из дикого камня, пекарня, Дом культуры, причал, портовые сооружения и всякое другое. И все Полярное было набито строителями, как сельдями бочка. Слетелись со всех концов земли: и добрые люди, и так себе, и совсем отпетые. И с ними Коля Зинин.

У Коли был веселый нрав, он был общителен (студенческая жилка!) и потому легко вошел в новую жизнь и ничуть не унывал. Голая тундра кругом, да сопки развалились по горизонту, да море холодное месит черные волны у самого поселка? Не беда! Напротив, — интересно! Двадцать топчанов, один дощатый стол на всю компанию, сорок вонючих портянок, брошенных на грязные сапожищи, и храп на все голоса? Что ж такого — переживем! Снег в августе и первая пурга в сентябре? А чего ты, собственно, хотел, — ведь Север!

За месяц он стал заправским штукатуром: мастерок так и плясал в его руке, выгоняя по стенам квадратные метры. Еще через месяц его назначили бригадиром и бригаду поставили на внутреннюю отделку Дома культуры. Он получил первую получку и ахнул — две с половиной тысячи! На подобное он не мог рассчитывать даже после института: оклад молодого инженера — 800 целковых. Он прикинул и подсчитал: через год он уедет с баснословным капиталом: 30 тысяч!

А в общем-то было паршиво. Бани не было — мылись кое-как, а в основном не мылись. Столовой не было — сидели на консервах и галетах. Закрутили морозы — пошла отлетать штукатурка; со стен рушились пудовые пласты. Раствор замерзал под руками, становился каменным — не разобьешь. Бились так и эдак, но приспособились. Поставили посреди зала электродвижок (полы еще не были настланы), наделали для обогрева «козлов», безбожно расходовали энергию, поднимали «козлы» на леса, сушили стены.

Случалось, на Колю Зинина нападала тоска зеленая. Тогда хотелось кинуть все к чертям и податься назад: в институт, в свою комнату, где жили они втроем: он, Костя Малышев и Гришка Беззубов, все из одной группы. К Гере хотелось податься. Несколько раз он напивался. И тогда жаловался своему соседу по топчану, Веньке Зайцеву:

— Эх, Венька, Венька… Не знаешь ты, почему я здесь!.. И не узнаешь, не скажу!

А Венька понимающе отвечал ему столь же нетвердым языком:

— Все мы по тому по самому, ясно?.. По тому по самому… за деньгой, ясно?

Свою биографию Венька Зайцев мог уместить в три строки: «От роду 23 года, родителей не помню, рос в детдоме. Был осужден на пять лет. Недавно освободился. Работаю сварщиком на причале».

Венька — коренастый крепыш, рожа улыбчивая, горит веснушками. Когда его спрашивали, за что он сидел, Венька напускал на сбоя таинственность и нехотя ронял;

— Было дело под Полтавой…

Венька

был пристрастен к картишкам, играл в очко. По вечерам уходил «в левый угол», — там у топчана Кузьмы Чмырева собирались картежники. Играл Венька, как сам говорил, с переменным успехом: сегодня сорвет банк, назавтра все спустит. Но однажды просадил Кузьме одним махом всю получку и перестал ходить «в левый угол». Кузьма зовет, другие зовут, а Венька посмеивается:

— Сказал — отрезал! От такого досуга без штанов останусь. Лучше дома посижу, радио послушаю.

«Дома» — это означало на своем топчане, а «радио послушаю» — это уже просьба к Коле, чтоб спел под гитару.

У Коли Зинина был хороший баритон, он неплохо играл на гитаре, и пел он с удовольствием. Случалось, вся топчанная братия, все двадцать человек подключались к Коле, когда он заводил дурашливую студенческую песенку «На полочке лежал чемоданчик», и получался такой хор, что дрожали дощатые стены барака. Бывало и так: возьмет Коля гитару, побренькает нехотя, нехотя помурлычет. А потом споет одну, другую, и пойдет, пойдет — настоящий вечер сольного пения начнется. Тогда и картежники бросают карты, и сони не спешат залечь на боковую.

Колю Зинина любили: за песни, за веселость. Все знали, что есть у него невеста, все не раз передержали в руках фотографию Геры и так захватали ее, что светлые Герины волосы стали на карточке черными, а на белой кофточке ярко отпечатался чей-то грязный палец. И приговор, естественно, был единодушным — красавица! Из-за Геры Венька Зайцев прозвал Колю Романтиком.

— Романтик ты, — сказал ему Венька, увидев впервые карточку Геры. — Пока ты здесь цемент лопатишь, она замуж выскочит.

И стал звать его Романтиком. С его легкой руки и пошло: Романтик да Романтик.

Гере он писал через день. Письма получались длинные, слова сами лились из-под руки на бумагу. О своей любви писал, о полярной ночи и поющих пургах, о лупах, которые здесь огромны, как шар земной, о северном сиянии, полыхающем в большие морозы. О том, что у него уже куча денег, что живется ему отменно и что не зря он сюда приехал. По этим письмам, восторженно-лирическим, невозможно было представить ни барака, где он жил, ни двадцати нар сопревших портянок, сохнущих по ночам у топчанов на валенках, ни мерзлой глины, которую он месил пудами, ни всей прозы его бытия.

Гера тоже писала ему, и письма ее отличались удивительным постоянством излагаемых новостей: она работает, иногда ходит в кино, иногда что-нибудь читает, а в общем, все у них по-старому, и Зинаида Павловна передает ему большой привет.

Домой он писал гораздо реже. Узнав, что он оставил институт и подался бог весть куда, его родители переполошились. Мама слала ему письмо за письмом, прося его опомниться и вернуться. Если он решил жениться на такой хорошей девушке, — писала она, — то они с отцом были бы только рады. Но зачем бросать институт, уезжать на край света? И так далее и так далее. Все четыре брата сочли своим долгом написать ему примерно то же самое. Он ответил лишь старшему брату Кириллу, ответил коротко и ясно: «Если ты, милый брат, никогда не любил, ты ничего не поймешь. А поэтому не берись судить меня». Брат ответил еще более лаконично: «Дурак! Вернись в институт!»