И проиграли бой
Шрифт:
— Надоело торчать в этом лагере! Какой толк здесь сидеть? У меня вон в животе опухоль с кулак, рак, наверное. Мне еще года два назад на картах нагадали, чтоб я рака остерегалась. Гадалка говорит, у меня предрасположенность. А тут сплю на земле, жру отбросы.
Ей что-то пробурчали в ответ. Из другой палатки высунулась всклокоченная голова.
— Давай залезай скорее. Его нет.
— Некогда, — отмахнулся Джим.
Миновав еще две палатки, он увидел мужчину, тот стоял на коленях на одеяле.
— Время не скажешь, парень?
— Точно не знаю. По-моему, уже седьмой час.
— Я слышал, как она тебя зазывала.
— Разожгли, — кивнул Джим.
Палаточный ряд кончился, метрах в пяти красовалась брезентовая занавеска, за ней низенький помост с тремя дырками. Джим взял коробку хлорной извести, встряхнул, но она оказалась пустой. Сидевший на помосте мужчина сказал:
— Порядок в сортире пора навести. Куда доктор-то запропастился? Со вчерашних пор карболкой не брызгал.
— Может, землей забросаем, — предложил Джим. — Все таки лучше, чем ничего.
— Это не мое дело. Доктор должен обо всем позаботиться. А то вдруг ребята какую заразу подцепят.
Джим рассердился.
— Да такие, как ты, палец о палец не ударят, хуже всякой заразы, — и принялся носком башмака сбрасывать в яму землю.
— Думаешь, умнее всех? — усмехнулся мужчина. Еще молоко на губах не обсохло, а туда же, других учить.
— Во всяком случае, хватит ума, чтобы понять, какой ты лентяй.
— Погоди, сейчас штаны застегну, покажу тебе, кто лентяй! — но сам и не шелохнулся.
— Жаль, что я поднять тебя не могу — рука прострелена. — Джим смерил его презрительным взглядом.
— Ну вот, пользуешься тем, что никто тебе сдачи не даст, и изгиляешься. Ну, подождите, гады, вы еще наплачетесь.
Джим, как мог спокойно, сказал:
— Никто тут не изгилялся. И драться я с тобой не собираюсь. Нам не друг с другом воевать надо, а бороться с врагом.
— Ну то-то, другое дело, — хмыкнул мужчина. — Сейчас я тебе помогу. Чем сегодня будем заниматься? Не знаешь?
— Да мы… — начал было Джим, но осекся. — Не знаю. Лондон все скажет.
— Лондон пока ни шиша не сделал, — сказал мужчина. — Эй, к середине близко не садись — провалишься. К краю двигайся. Ни шиша твой Лондон пока не сделал. Ходит король королем. Знаешь, что мне один парень сказал? Что у Лондона в палатке ящики с консервами, чего только нет: и тушонка, и сардины, и персиковый компот. Ведь он к нашей жратве и не прикасается. Он нас и за людей-то не считает!
— А вот это уже гнусная ложь! — не утерпел Джим.
— Экий ты упрямец! Да сколько людей видели ящики с консервами! Почем ты знаешь, что это ложь?
— Да я живу у него в палатке. Он разрешил мне переночевать, потому что я нездоров. Матрац и два пустых ящика — и больше ничегошеньки там нет.
— А вот многие ребята говорят, у него там ящики сардин и персикового компота. Кое-кто вчера даже собирался пойти и поживиться.
Джим лишь рассмеялся.
— Свиньи! Стадо свиней! Попался вам хороший человек, так его надо в грязь затоптать.
— Опять обзываешься! Погоди, вот рука у тебя заживет, ребята тебе насуют, чтоб не умничал.
Джим поднялся, застегнул джинсы и вышел из сортира. Над короткими трубами плит поднимался серый дым, а на высоте метров десяти расползался широкой грибной шляпкой и медленно растворялся в воздухе.
Темноволосая женщина, закинув голову, стояла у палатки, томно поглаживая волосы, рассыпавшиеся по белой шее. Она со значением улыбнулась Джиму и, не переставая поглаживать волосы, поздоровалась. Джим остановился.
— Нет, нет. Хватит с тебя и «доброго утра», — бросила она.
— А мне с тобой приятно! — он задержался взглядом на длинной белой шее, на точеном подбородке. — Утро и впрямь доброе.
Губы у женщины чувственно и с пониманием дрогнули. Он пошел дальше, и, когда из одной палатки высунулась всклокоченная голова и хриплый голос снова позвал: «Давай, залезай скорее, его нет» — Джим лишь мельком взглянул на звавшую и, не отвечая, пошел дальше.
У старых плит собирались люди, тянули к теплу руки, терпеливо дожидаясь, когда в больших прачечных чанах разогреется говядина с фасолью. Джим подошел к бочке с водой, зачерпнул в жестянку. Плеснул холодной водой в лицо, на голову, тщательно, хотя и без мыла, вымыл руки. Лицо вытирать не стал, на нем так и застыли капли.
Завидев его, подошел Мак, протянул котелок.
— Я его сполоснул. Что с тобой, Джим? Облизываешься, точно кот на сметану.
— Женщину увидел…
— Не может быть! Когда ж ты успел?
— Да я только взглянул на нее, она причесывалась. Интересно, иной раз за самым будничным делом человек таким красивым покажется, что на всю жизнь запомнишь.
— Я б рехнулся, случись мне пристойную женщину увидеть, признался Мак.
Джим заглянул в пустой котелок.
— Она голову откинула, волосы расчесывает и странно так улыбается. Знаешь, Мак, мать у меня была католичкой, а в церковь по воскресеньям не ходила, потому что отец так же, как и мы, церкви терпеть не мог. Но в будний день, когда отец на работе, она нет-нет, да и сбегает в церковь. А иной раз и меня, малыша, с собой прихватит. И в церкви меня поражала тоже улыбка одной женщины — потому-то я все это и рассказываю — Марии, она улыбалась мудро, спокойно, обнадеживающе. Однажды я спросил мать, почему Мария так улыбается. А мать и говорит: «Она на небесах, чего ж ей не улыбаться». По-моему, мать ей немножко завидовала. — Голос у Джима упал. — Как-то раз я стоял и смотрел на Марию и вдруг вижу вокруг ее головы в воздухе — венчик звездный, словно птички хороводят. Я видел это собственными глазами, Мак, не смейся. И дело тут не в религии, в книгах по психологии такое называется осуществлением желаний. Честное слово, я видел этот звездный венец, и мне стало очень-очень хорошо. Узнай мой старик, огорчился бы. Он у меня как перекати поле. Ни на одной работе долго не задерживался.
— Ну, Джим, из тебя со временем выйдет великий оратор. Убедительно говоришь. Представляешь, мне сейчас и впрямь поверилось, что в церкви хорошо. Хорошо! И все из-за твоих речей! Если так же сможешь и ребят на нашу сторону привлечь, похвалю. — Он снял с гвоздя на бочке чистую жестянку, зачерпнул воды, напился. — Пойдем посмотрим, может, жратва готова.
У плит выстроилась очередь, повара половниками зачерпывали фасоль с мясом и раскладывали по посудинам. Подошел черед и Джима с Маком.
— Это остатки? — спросил Мак.