И пели птицы...
Шрифт:
— Верно. Глупая какая-то увертка. Не знаю. Изабель хотела пощадить его чувства. Обо мне он узнал только перед самой женитьбой на Жанне. Меня прислали к ней из Германии, я жила там после смерти матери. Она умерла от гриппа.
— От гриппа? Это же невозможно.
Франсуаза покачала головой:
— Да нет. Была эпидемия. Сразу после окончания войны она убила в Европе миллионы людей. Изабель всегда говорила, — если с ней что-то случится, меня вырастит Жанна. Они условились об этом, когда Изабель уезжала в Германию с мужчиной, которого полюбила. С немцем по имени Макс.
— А он не захотел, чтоб ты
— Нет, не думаю. Он очень болел после войны. И умер, лишь ненадолго пережив Изабель. Ну и, в конце-то концов, я же не была его дочерью.
— И ты выросла как дочь Стивена и Жанны?
— Именно. Grand’m`ere была чудом. Она стала для меня второй матерью. Семья у нас была очень счастливая.
Официант принес вторые блюда.
— Тебя ведь это не расстроило? — помолчав с минуту, спросила Франсуаза. — Для тебя это важно? Надеюсь, что нет, потому что для меня не важно. Если люди любят друг друга, как любили мы все, подробности не имеют значения. Любовь важнее, чем плоть и кровь, чем то, кто кого родил.
Элизабет на мгновение задумалась, потом сказала:
— По-моему, ты совершенно права. Мне понадобится немного времени, чтобы все переварить, но я совсем не расстроилась. Расскажи о своем отце. Был он счастлив?
Франсуаза приподняла брови, вздохнула.
— Ну, там все было… сложно. После войны он два года молчал.
— Как, не говорил ни слова?
— Ни слова. Не знаю, наверное, ему все-таки пришлось сказать «Да», когда они женились. Какие-то слова он ради сохранения собственной жизни должен был произносить. Но в то время я ни разу не слышала, чтобы он говорил. Да и Grand’m`ere рассказывала мне о двухлетнем молчании. Она уверяла, что помнит, как он заговорил снова. Дело было утром, мы завтракали. А он вдруг встал из-за стола, улыбнулся и сказал: «Сегодня вечером мы идем в Лондоне в театр. Выезжаем после полудня, поездом». Она ушам своим не поверила. Мне было тогда десять лет.
— Вы жили в Англии?
— Да, верно, в Англии. В Норфолке.
— После с ним все было хорошо?
— Ну… ему стало получше. Он разговаривал, был со мной очень добр. Даже баловал меня. Но со здоровьем у него было неладно.
— О войне он что-нибудь рассказывал?
— Никогда. Ни слова. С того дня, по словам Grand’m`ere, все выглядело так, точно ее просто не было.
— Когда он умер?
— Перед тем, как я вышла за твоего отца. В сорок восемь лет. Как многие люди его поколения, он так по-настоящему и не оправился.
Элизабет кивнула.
— Всего за пару лет до моего рождения.
— Да, — печально подтвердила Франсуаза. — Жаль, что он не увидел тебя. Мне так хотелось, чтобы это произошло. Он стал бы… счастливее.
Элизабет опустила взгляд на тарелку.
— A Grand’m`ere? Как она это пережила?
— Она была чудесной женщиной. И очень любила его. Выхаживала, точно мать ребенка. Она и есть героиня всей нашей истории. Ты ведь помнишь ее, правда?
— Да, — солгала Элизабет. — Конечно, помню.
— Прости, — сказала Франсуаза, поднося к лицу салфетку. С минуту она не могла произнести ни слова. — Я вовсе не собиралась плакать на людях. Мне не хочется
— Все хорошо, — ответила Элизабет. — Хорошо. Теперь все хорошо.
За летние месяцы Элизабет несколько раз посетила имевшуюся при ближайшей к ней больнице консультацию для беременных. Возраст ее вызывал некоторую озабоченность — она пару раз слышала, как врачи и сестры называли ее «пожилой первородящей». Однако в настоящую тревогу эта озабоченность так и не перешла, поскольку больше ни с одним врачом она там дела не имела.
— Благодарю вас, миссис Бембридж, — сказал Элизабет доктор, осматривавший ее на восьмом месяце. — Уверен, как себя вести, вы уже знаете назубок.
— Прошу прощения?
— Ну, вас же рвет то и дело.
После чего выяснилось, что у него в руках чужая история беременности. Интересно, подумала Элизабет, кого они тут осматривали под моим именем? Ей сообщили, что на предполагаемый день родов для нее забронирована койка, и попросили до той поры воздержаться от воздушных перелетов.
— Запомните, — сказала медицинская сестра. — Как правило, роды — дело долгое. Не звоните в больницу, пока схватки не станут регулярными и болезненными. Если вы приедете слишком рано, нам придется просто отправить вас домой.
Ирен сообщила ей о курсах, которые посещала дочь одной из ее подруг. Элизабет записалась на них и поехала в Килберн, на квартиру, где бойкая дама рассказывала дюжине будущих матерей о том, как протекают роды и какие обезболивающие при них используются. Элизабет поставила в уме галочку: нужно будет как можно раньше попросить об эпидуральной анестезии.
Ребенок вертелся и лягался у нее в животе. На коже появлялись то выпуклости, то вмятины — это он потягивался и поворачивался. Болела спина, и под конец лета Элизабет начала тосковать по холодным дням зимы, к наступлению которой все закончится и она снова сможет спокойно дышать.
Временами она сидела голой на краю кровати, — распахнув окна в надежде уловить хоть слабый ветерок. Сидела и держала ребенка на ладонях, подсунутых под раздувшийся живот, на котором обозначилась в последнее время тонкая буроватая линия, уходившая в промежность. Кожа на тазовых костях натянулась, покрылась подобием белых шрамиков, но в остальном ничего страшного с ее животом не случилось, в магазинных кабинках для переодевания ей доводилось мельком видеть животы, изуродованные и похуже. Большинство вопросов, которые задавали посетительницы курсов, сводилось к тому, что они называли восстановлением прежней фигуры, и к возобновлению постельных отношений с мужьями. Элизабет же обнаружила, что ни то ни другое ее не волнует.
Ею владело жадное любопытство ко всему, связанному с ребенком. Конечно, она испытывала к нему материнские чувства, стремление оградить его от любой беды, но этому сопутствовало и уважение, временами почти благоговейное. Ребенок был отдельным существом со своим характером и своей судьбой; он выбрал Элизабет, чтобы созреть в ней, позволить ей произвести его на свет, но трудно было представить себе, что он не существовал — в каком-то смысле — еще до нее самой. Элизабет все не верилось, что они с Робертом из ничего создали самостоятельную человеческую жизнь.