И имя ей...
Шрифт:
Выпросил у Хенрика комнатку себе в замке. Думал, оправдываться придется, а тот и не спросил даже. Возвращаться на снятую квартиру не хотелось. Слишком далеко. Целых пять минут пешком.
Теперь выработалась традиция - вечерами свободные от обязанностей солдаты и слуги собирались в трапезной для прислуги, слушали песни Виля, особенно понравившиеся хором подпевали. С Декстером бард спелся. Глубокий бас великана замечательно дополнял баритон Виля. Через
Он даже ее сначала и не заметил. Пел то, что ей спеть не осмеливался. И даже то, что все вокруг знают, про кого эти песни, не смущало. Просто не мог не петь. И знал, что насмешек не будет. Закончил и, подняв голову, встретил долгий карий взгляд. Несколько секунд, и она ушла. Сердце забилось и пальцы задрожали. Неужели?... Но нет, ничего не изменилось. Только в следующий раз она сидела в первом ряду, а не стояла у двери. Лишила его и этой маленькой радости. Теперь признания в любви слышали лишь стены его комнаты. (Взаимностью отвечать не торопились.)
И вот опять полнолуние. Опять вино. Опять горечь и страх в ее глазах. Теперь, узнав Гри лучше, он это видел. Только не понимал, откуда взялась эта боль на дне ее зрачков. И ее кошмары, заглушаемые вином.
Бутылка. Вторая. Третья. Кажется, уже четвертая. Сегодня много.
Веселые песни. Только веселые. Пусть краснеет от смеха. Ей нельзя грустить.
– Почему ты ее больше не поешь?
– Что?
– пальцы лениво перебирают струны. Вина в нем было меньше чем в баронессе.
– Тогда...В трапезной...Ты ее больше не поешь..., - подперла щеку рукой. В другой руке почти пустая бутыль. Взгляд рассредоточенный. Губы слишком красные.
Что ж... Разве можно отказать женщине?
Любовь - нежданная награда,
Она приходит ниоткуда,
И не успеть сказать: не надо!
И не спасти себя от чуда.
Ее пронзительно касанье,
Ее атака безрассудна,
Она врывается в дыханье,
Да так, что выдох сделать трудно.
А сердце - раненая птица,
К взыванью разума глухое,
Ведь одному нет смысла биться,
Ведь есть еще одно такое!
И мир меняется мгновенно,
Где все вокруг необъяснимо,
И лишь она одна - бесценна,
И лишь она одна - любима...
Здесь разговаривают взглядом,
Здесь, в пальцах, музыка влеченья,
И смысл в одном - быть с нею рядом,
И все в ней - свет, без исключенья.
Щитом от чувства не прикрыться,
Любовь срывает все забрала,
А слабость -
Когда любовь - всему начало?
Она - вселенское прощенье,
Ведь в жизни нет страшнее муки,
Чем от любимой отлученье,
И горький плен немой разлуки...
Тишина.
Молчит.
Не смотрит.
– Пойдем на крышу, - походка неловкая. Поймал в последний момент. Обнял. Уткнулась носом в грудь, прижалась. Сердце забилось радостно. Здравый смысл осаживает - это все вино. Но кто ж его слушать будет.
– Пойдем...
– потянула за руку. Смотрит серьезно, без улыбки. Сердце выделывает в груди акробатические трюки, как фигляры на площади. Это всё вино.
Стражник ушел даже без приказа. В доме ничего ни от кого не утаишь.
Первый день из трех дней видимого полнолуния Мирь. Желто-оранжевый шар над крышами. Полнолуние голубой красавицы Эль баронессу никак не тревожило. Три дня. И все три дня Виль дежурит у покоев Гри. Приказ. Просьба. Мог бы - не уходил никогда.
Обняла уже сама. Засунула озябшие руки ему под куртку, а он прикрыл ее полами. Всё же осень.
– Виль...Я хочу тебе рассказать...Ты только не перебивай. Иначе я не смогу. Выпила сегодня побольше. У меня язык так развязывается. И страшно уже не так. Ты только послушай...
***
– Ев, догоняй!
– фигурка в коричневом платье на лошади соловой масти вырвалась вперед и скрылась за деревьями. Светло-рыжая лошадь, коричневое платье, каштановые волосы, непокрытые положенной по этикету шляпкой, золотые и красные листья деревьев. Осень. Тогда была осень. Перевень - первый месяц осени.
Хрустальный смех, детская песенка "Я от дедушки ушел". И он, радостно улыбаясь, мчится за ней. И пять человек сопровождающих (всего пять!) тоже. И тоже улыбаются. Рядом с Гри невозможно не улыбаться.
Макс вырывается вперед, подмигивает. Что ж, пусть первый догонит беглянку. Кажется, эту гонку устроили ради него, а не ради родного брата. А Ев и не против. Махнул рукой, и Макс пришпорил коня, оставшиеся же замедлили ход.
Если бы знать всё заранее. Не отпустил бы их одних. Не отпустил бы Гризельду в лес. Вообще бы не было этой прогулки. Но прошлое - это прошлое. И не дано его никому менять. Да и менять некому.
Женский крик. Бешеная скачка. Раскинувший руки на траве молодой темноволосый человек со стрелами в шее и груди. Придавленная мертвой лошадью Гризельда. Кровь. И ее стало лишь больше.