И грянул бой
Шрифт:
— Не намерены ли бунтовщики, устрашенные расправами в Келеберде и Переволочне, покинуть Сечь по собственной воле, как сделали гарнизоны в обоих Кодаках? — поинтересовался Яковлев.
— Наоборот, сечевики поклялись боронить родное гнездо до последнего казака. А вера в скорую помощь из Крыма не вызывает у них сомнений в своей победе.
— А не врет ли твой пленник? — спросил Яковлев. — Что-то больно разговорчив. Никак не смахивает на закоренелого бунтовщика, которых кошевой Богуш наверняка подбирает в число дозорных.
— Не думаю, — уверенно ответил Кандыба. — Пленный был тяжело ранен и согласился говорить лишь после того, как я пообещал прислать к нему батюшку для отпущения грехов. Да и что он сказал нового
— Какого-нибудь слабого места в укреплениях твои разведчики не приметили? Ведь не могут бунтовщики построить оборону по всем правилам военного искусства — для того большой ум и опыт потребны.
— Не могут? Почему? — удивился Кандыба. — Среди запорожских старшин немало таких, что постигли в Киевской академии и иноземных университетах многие науки, воевали в польской, турецкой, русской армиях и имеют боевой опыт не меньше иного царского генерала. А уж если наш брат-казак берется за какое-либо серьезное дело, он вершит его основательно и на совесть. Я знаю наказного кошевого Якима Богуша — он не допустит ни одной промашки и умрет, но не сдастся ни при каких обстоятельствах .
Яковлеву и прежде не нравился Кандыба, уроженец казацких поселений на реке Лугани, границе владений донских и запорожских казаков [90] . Высокий, смуглый, с вислыми черными усами, безбородый, не с чубом, как у донцов, а с оселедцем, как у запорожцев, он напоминал Яковлеву сечевиков, с которыми его отряд сражался в Келеберде и Переволочне. Недаром про казаков с Лугани говорили, что когда им выгодно быть донцами, они — донцы, а когда выгодно назваться запорожцами — запорожцы. Теперь, когда Кандыба высоко отозвался о своем «брате-казаке», включив сюда и сечевого кошевого Богуша, Яковлев невзлюбил его окончательно.
90
До октябрьского 1917 г. переворота большевиков казачество Лугани (Луганки) входило в состав Донского казачьего войска. После распада Российской империи эта территория оказалась предметом спора между Украинской державой гетмана П. Скоропадского и Донским правительством атамана П. Краснова, результатом чего стал ряд вооруженных столкновений между украинскими и донскими казачьими войсками. Ныне луганское казачество находится на территории Луганской и Донецкой областей Украины, однако большинство казачьих организаций продолжает относить себя к Донскому казачьему войску
— Промашки допускают все, — зло буркнул Яковлев. — Посмотрим, что запоет Богуш, когда завтра я начну потчевать Сечь чугуном и свинцом.
— Не знаю, будет ли петь Богуш, а уж нам наверняка придется наголоситься вдоволь, — усмехнулся Кандыба.
— Чтобы не тянуло раньше времени голосить, займись завтра с утра за возведение шанцев и установку на них орудий. Воды у твоих братьев-казаков в Сечи хватает, а посему мы угостим их огоньком...
С рассветом солдаты Яковлева и казаки Кандыбы принялись за строительство насыпных шанцев для размещения на них артиллерии, но замысел оказался неудачным. Земля поблизости от укреплений Сечи была настолько пропитана водой, что стекала с лопат, а укладываемая с грехом пополам в высокие прямоугольники под орудийные площадки, расползалась в стороны, будто жидкое тесто. Попытка одеть шанцы в деревянные рубашки, для чего Яковлев велел разобрать три поврежденных при переходе через пороги суденышка, была безрезультатной. Месиво из земли и воды просачивалось сквозь щели между досками, а первое же установленное на дощатом настиле орудие из-за неравномерно исчезающей в щелях земли начало «ходить» на вершине шанца.
К тому же сечевики не остались равнодушными к затее Яковлева и меткими выстрелами с вала выбивали среди строителей шанцев офицеров и сержантов. Когда же к шанцам стала подтягиваться
Шанцы были возведены, однако труд оказался бесполезным. Высокий частокол на валу, низкие строения в Сечи, а пуще всего большое расстояние до крепости не позволяли вести прицельный огонь. А попросту сносить ядрами участок за участком частокол или разрушать бомбами вал не имело смысла, поскольку штурмовать укрепления по залившей степь воде мог только безумец, к которым Яковлев себя не причислял. Велев прекратить стрельбу, он приказал готовиться к штурму Запорожья с судов.
Атака началась на следующий день после утренней молитвы и выданной солдатам по такому случаю чарки водки. В первой линии к видневшимся с середины Днепра наполовину затопленным куреням внутри Сечи приближались полтора десятка вооруженных мелкими пушками судов с десантом пехоты, за ними во второй линии следовали еще столько же. Командовал десантной флотилией полковник Урн, сам Яковлев находился на одном из десяти судов резерва.
Из всех офицеров экспедиции рядом с ним был только полковник Кандыба, лучше всех знавший приемы запорожцев в боях на воде. А что бой предстоит нешуточный, Яковлев был уверен, изрядно наслышанный, что турки на море больше всего страшатся сечевиков, уклоняясь от столкновений с ними даже превосходя их намного в силах, а в абордажных схватках турецким офицерам приходится гнать солдат против казаков палками. Если учесть, что сам Яковлев и его офицеры никогда не участвовали в десантах, а тем более в морских или речных боях, то предстоящее сражение с запорожцами было для них рискованным предприятием, пойти на которое полковника вынудила сложившаяся не в его пользу ситуация на суше.
В подзорную трубу Яковлев видел казачьи лодки, приткнувшиеся бортами к стенам залитых водой куреней, группы сидевших и лежавших на их крышах запорожцев. Он не ошибся, предположив, что противник перебросит свою артиллерию с вала к примыкавшей к Днепру его оконечности. Несколько ватаг сечевиков, впрягшись в лямки и подкладывая под пушечные колеса доски, дружно волокли орудия по верху вала в направлении приближавшейся русской флотилии.
— Свыше пятидесяти лодок, — сообщил Яковлев, обращаясь к Кандыбе. — Допустим, шестьдесят. Сколько бунтовщиков сможет встретить нас на воде?
— Да, Богуш решил вступить в бой на речных лодках, а не на морских чайках, — произнес Кандыба, тоже не отрывавший глаз от подзорной трубы. — Верно поступил — по сравнению с нашими стругами лодки более быстроходны, маневренны и представляют меньшую цель, нежели чайки. Лодок действительно около шести десятков, каждая может взять на борт до пятнадцати человек. В бою подобная скученность не нужна, поэтому больше, чем по десятку казаков, в них не будет. Так что готовься встречать шесть сотен гостей, господин полковник.
— Встретим, — пренебрежительно бросил Яковлев. — Нас втрое больше, так что приветим дорогих гостюшек от всей души и попотчуем на славу — мало не покажется.
— Хотелось, чтобы случилось так. Да только и гости к тебе не с пустыми руками поспешают, отдарят тоже от всей души. А казачья душа ух какая широкая, — ухмыльнулся Кандыба. — Кстати, гостюшки не желают заставлять нас долго ждать себя. Слышишь?
В Сечи звонко пропела труба, и из-за стены дальнего куреня выплыла морская чайка, выглядевшая в сравнении с речными лодками грузной, неповоротливой. На ее носу, гордо подбоченясь, стоял казак с обнаженной саблей над головой: голый по пояс, с закатанными до коленей шароварами, босой, с заброшенным за ухо оселедцем.