i e8c15ecf50a4a624

Unknown

С черносотенцами сомкнулась господствующая право­славная церковь. Следуя приказам архиереев и консисто­рий, «батюшки» вступали в «Союз русского народа» и «Союз Михаила Архангела», возглавляли их местные отделы, произносили с церковных амвонов погромные про­поведи. В огромных количествах стала издаваться «народ­ная» церковная литература, где призывы к обскурантизму перемежались с псевдодемократической демагогией.

Страна управлялась на основе Положения об усилен­ной и чрезвычайной охране, которое наделяло местную администрацию огромными правами, позволяя ей издавать обязательные постановления, имевшие фактически силу закона. В результате многие местности и губернии превра­тились в настоящие сатрапии и имена ряда губернаторов и градоначальников

сделались нарицательными.

Ялтинский градоначальник генерал-майор Думбадзе издал приказ, требовавший выбирать во II Государствен­ную думу только «истинно-русских людей» вместо «христо­продавцев» — бывших депутатов I Думы. Он приказал сжечь дом некоего Новикова, с балкона которого, как ему показалось, была брошена в него бомба, не разрешив при этом квартирантам вынести свое имущество. Год спустя Думбадзе разразился новым приказом. В нем он обязал «беспощадно наказывать» хозяев, которые впустят к себе «злодеев-врагов», а их дома грозил, «наподобие дома Но­викова, уничтожить без остатка» [375].

Даже октябристы вынуждены были сделать в Думе за­прос о Думбадзе. В запросе рассказывалось о том, как ялтинский правитель выслал 72-летнего тайного советника за отказ подписаться на ч!ерносотенные издания, избил психически больного арестанта, другого арестанта при­казал пороть, «пока не сознается», в результате чего истя­зуемый, не выдержав мучений, облил себя керосином и сжег. Цитировались некоторые из выражений Думбадзе: «я тебя выпорю, мерзавец», «запру в тюрьму», «законов таких не потерплю» и т. д. На этот запрос Думбадзе отве­тил: «Поступать буду всегда и впредь, как поступаю те­перь и поступал раньше» [376]. Газеты пестрели заголовками: «Времен думбадзевских и покоренья Крыма», «Из Дум- бадзии» и т. п. и одновременно сообщали о «высочайшей благодарности» генералу Думбадзе за «отличный порядок» в Ялте и окрестностях во время пребывания там царской семьи [377].

Не менее прославился одесский градоначальник Тол­мачев. Одесса была отдана им во власть черносотенцев. Победа их на выборах в городскую думу была обеспечена

нанятыми крючниками. Доставленные на автомобилях к зданию думы, где происходили выборы, они силой за­ставляли избирателей отдавать свои голоса за черносотен­ных кандидатов. Банды «союзников» громили редакции неугодных газет, избивали сотрудников, в том числе и женщин. В наказание за сообщение об учиненных разгро­мах Толмачев заставил эти газеты восхвалять на своих страницах деятельность «Союза русского народа» [378][379]. О том, что творилось в Одессе, газеты сообщали под заголовками: «Толмачевская Одесса», «В толмачевском воеводстве», «Эдикты ген. Толмачева» и т. п. Два запроса о Толмачеве в Думе были так же безрезультатны, как и запрос о его ялтинском коллеге.

Наиболее мрачную картину представляла собой дея­тельность нижегородского губернатора А. Н. Хвостова. Особенно он отличился во время избирательной кампании в IV Думу. С помощью фиктивных цензов, священников и полиции от Нижегородской губернии прошли в Думу исключительно губернаторские ставленники. Один из дру­зей Хвостова позже дал ему следующую характеристику: «Бывший нижегородский сатрап. Ест людей живьем... 100 сантиметров в окружности, 8 пудов веса» ^п.

Достойными соратниками Думбадзе, Толмачева и Хво­стова были костромской губернатор Веретенников, там­бовский губернатор Муратов и многие другие.

Даже ко всему привыкший российский обыватель в изумлении восклицал: «Какое же сравнение! При Плеве много лучше было» [380].

«Вехи». Но одних репрессий, чтобы задушить революцию, было мало: спустя полгода после того, как Плеве был убит, в стране началась революция, которую он пытался заду­шить в зародыше самыми свирепыми полицейскими мера­ми. Под свинцовым дождем репрессий зреют только семена ненависти и становится нестерпимой жажда расплаты. Реакция могла прочно утвердиться лишь в том случае, если бы из сознания масс удалось вытравить память о ре­волюции и добиться их примирения

с понесенным пора­жением. Требовалось, чтобы контрреволюция восторжест­вовала также идейно. Но идейный арсенал царизма, бед­ный и грубый, потерявший кредит в глазах народа за годы революции, не годился для идеологического обоснования реакции. За решение этой задачи взялись владельцы более тонких идейных средств — теоретики и вожди контррево­люционного либерализма.

В 1909 г. группой «известных,— по выражению В. И. Ленина,— депутатов, известных ренегатов, извест­ных кадетов...» [381] был выпущен сборник статей под общим названием «Вехи», который В. И. Ленин назвал «энцикло­педией либерального ренегатства» [382]. Никогда еще до этого сущность русского либерализма не выявлялась так всесто­ронне и обнаженно, как это было сделано в «Вехах». Уклончивый и трусливый по самой своей природе, привык­ший рядиться в одежды «демократизма» и «народной сво­боды», тщательно прятавший свои истинные цели и мысли от народа, к которому он все время апеллировал, русский либерализм в лице своих влиятельных представителей на этот раз решил поставить точку над «Ь>. «Ценя выше всего развитие политического и классового сознания масс,— пи­сал в связи с этим В. И. Ленин,— рабочая демократия должна приветствовать „Вехи“, как великолепное разобла­чение идейными вождями кадетов сущности их политиче­ского направления» [383].

Формально темой «Вех» были «грехи» русской интел­лигенции; в действительности их авторы решили устроить суд над русской революцией, опорочить ее и доказать полную несостоятельность идей, целей, традиций русского освободительного движения.

Исходной посылкой «Вех» являлась мысль, что самый ошибочный путь — это путь революции. Он не только не ведет к достижению политической свободы и к социальным преобразованиям, но, наоборот, наносит им величайший вред. Суть дела не в том, писал П. Б. Струве, «как делали революцию, а в том, что ее вообще делали». «Обычно после революции и ее победы,— писал он в другом месте,— торжествует реакция в той или иной форме». В подтверж­дение он ссылался на историю. Низы, поднявшись в оже­сточенном бунте против государства в начале XVII в., «только увеличили свое собственное закрепощение и со­циальную силу „господ"». Пугачев своими «воровскими» методами борьбы против государства погубил «дело кресть­янского освобождения». Наследником этих «воровских» методов стала русская революционная интеллиген­ция [384].

«Вехи» яростно обрушиваются на марксистское учение о классовой борьбе, ясно отдавая себе отчет в том, что это краеугольный камень, на котором зиждется все здание де­мократической и социалистической идеологии и практики, источник всех бед и разочарований либерализма в его борьбе с рабочим классом за гегемонию в освободительном движении. С исключительной настойчивостью П. Б. Стру­ве, Н. А. Бердяев, Б. А. Кистяковский и др. стремятся до­казать несостоятельность тезиса о том, что изменение «внешних» условий жизни общества, под которым разу­меется революционное ниспровержение общества, по­строенного на эксплуатации и угнетении, приводит к до­стижению поставленной цели — к всеобщему благу.

«Основная философема социализма, идейный стержень, на котором он держится как мировоззрение,— писал Стру­ве,— есть положение о коренной зависимости добра и зла в человеке от внешних условий». Она объявляется им при­митивной и ненаучной. Эта «примитивность» доказывается низкой клеветой на социализм, который выдается «Веха­ми» за мировоззрение, «где идея производства вытеснена идеей распределения». Из двух основных средств социаль­ного приобретения материальных и духовных благ — рас­пределения и производства — интеллигенция якобы «при­знает исключительно первое». Сконструированная Струве несложная «религия социализма» сводится к идее перерас­пределения отнятых богатств. Социализм «стремится пре­вратить всех людей в „рабочих"..., свести к минимуму высшие потребности» личности и общества «во имя всеоб­щего равенства» [385].