Хвала и слава. Том 2
Шрифт:
— Подумать только: из такой пустяковины сделал такой шедевр! — вздохнул Эдгар, думая, видимо, о себе.
— Ну, что ты мне хотел сказать? — спросил Януш.
Эдгар достал из жилета оранжевый листок.
— Телеграмма от Гани.
— Покажи, — заинтересовался Януш.
— «Перевела 1000 телеграфом Banco d'Italia Рим привет Ганя», — прочитал Эдгар.
— И подписалась — Ганя, — улыбнулся Януш.
— Сладостное имя Ганя, как говорит Налковская. Ну и что теперь?
— Тысяча долларов — это очень большая сумма. Щедрость
— Но даже и самая большая сумма когда-то кончается. Тысячи долларов Ариадне хватит ненадолго. А что потом? Как ты все-таки с нею думаешь поступить? Возьмешь в Варшаву?
— С ума сошел! Что ей там делать?
— А как она, собственно, здесь очутилась?
— Она вот уже десять лет у этих василианок…
— Почему не в Париже?
— Видимо, там настоятельница не очень-то верила, что сможет ее удержать.
— А ей это было так важно?
— Ты знаешь, мне кажется, что им действительно важно спасение душ всех этих…
— А почему она не постриглась?
— Не знаю.
— Столько лет послушницей…
— Всем послушная послушница, — усмехнулся Януш.
— Ты циник.
— Знаю. Просто глупый каламбур. Но я действительно в отчаянии. Ведь она же из-за меня покинула этот монастырь…
— А что ты ей сказал?
— Ничего. Право же, ничего.
— Ты сказал ей, что любишь ее?
— Что ты выдумываешь! Просто мое появление пробудило в ней волю к жизни. Вот она и бросила все.
— Так что же, отошлешь ее сейчас в Париж?
— Никому она там не нужна.
— Как-нибудь устроится.
— Ты представляешь себе Париж для такой вот, которая возвращается… Нет более жестокого города.
— Ну и что же?
— Если бы не этот проклятый гитлеризм! Года два-три назад Берлин был бы для нее то, что надо. А теперь об этом не может быть и речи.
— Так как же?
— Дадим ей эту тысячу долларов, и пусть делает, что хочет.
— А что мы скажем ей? Откуда эти доллары!
— Что-нибудь придумаем. Только пусть уезжает.
Эдгар потушил папиросу в высокой пепельнице. Похоже было, что он боится взглянуть на Януша и сознательно отводит взгляд. И все же не выдержал, взглянул на приятеля и сказал:
— Януш, ты подумай…
Но тут раздался звонок, надо было возвращаться в зал.
Они сразу же вошли в этот причудливый, сталактитовый мир «Поэмы экстаза», наполненный теплым туманом. Их оплели лианы мотивов, вьющиеся между холодных колонн и огней. Теснилась зеленая листва оркестровых красок, и животное дыхание, и одышка засурдиненных труб. Вся эта прозрачная и зеленая, как морская вода, волна вознеслась раз-другой, чтобы рассыпаться пеной причудливых звуков, чтобы наконец достигнуть самого предела — какого-то неопределенного многоголосного крика, в котором стерлась окраска всех инструментов.
Когда поэма окончилась, Эдгар повернулся к своим спутникам:
— А все-таки
Но слова замерли у него на губах. Поза Ариадны была полна напряжения и глаза выражали ужас, а вместе с тем какое-то возвращение на землю.
«Так, наверное, выглядит пилот, который идет на посадку, побывав на высоте двадцати тысяч метров», — подумал Эдгар.
— Искусство все-таки должно иметь свои границы, — сказала, не двигаясь с места, Ариадна, — чтобы оно не переставало быть искусством.
Люди вокруг хлопали, выходили, а Ариадна с Янушем так и стояли столбами. Когда наконец они направились к выходу, Эдгар тихо спросил Януша:
— Когда мы скажем ей о деньгах?
— Погоди. Я скажу ей завтра.
Перед театром, на Ларго Арджентина, они остановились возле трех небольших храмов, в глубоком котловане, раскопанных в центре площади. Возле них росли деревья и рыскали одичавшие коты, которые пробирались понизу, сбегались и дико орали друг на друга. Ариадна долго приглядывалась к ним.
— Животные счастливые, — сказала она, — они не знают, что такое «Поэма экстаза».
Януш иронически улыбнулся.
— Всюду у тебя патетика, я уже отвык от этого.
Уговорились встретиться завтра в вилле Боргезе, в музее. Без всякого удовольствия осматривали они все эти достопримечательности. Голые женщины, будь то Даная или Паолина Боргезе, не производили на них впечатления. Усталые и потухшие вышли они из дворца и отправились бродить по парку. Настроение это, конечно же, исходило от Ариадны. Внешне спокойные, шли они дорогой, ведущей от виллы Боргезе к Монте Пинчио. Эдгар уже не в состоянии был выносить этой натянутости. Януш поглядывал на него с беспокойством, как будто не он знал о приговоре, вынесенном Эдгару, а, наоборот, от Эдгара зависела его, Януша, жизнь.
Эдгар глядел перед собой, чуточку щурясь от солнечных бл-иков, которые вспыхивали на стеклах быстро мчащихся им навстречу автомобилей. В прищуре этом заметна была усталость и легкое раздражение.
— А вы знаете, — сказал вдруг он, — дня через два-три я возвращаюсь в Варшаву. Из консерватории пишут… — Эта выдумка понадобилась ему как оправдание.
— И что же ты там будешь делать?
— То же, что и всегда. Преподавать.
— В Варшаве ты должен немедленно сходить к врачу, — сказала Ариадна, поднимая на него тревожный взгляд. — Немедленно…
Эдгар взял ее за руку.
— Не тревожься за меня, — тихо произнес он. — Я и так знаю, что со мной.
Ариадна резко вырвала руку и свернула на газон.
— Куда ты? — воскликнул Януш. — Нельзя топтать траву!
— Нельзя топтать траву! — передразнила его Ариадна и затопала ногами. — Какие вы послушные ученики! Школяры несчастные! Надоели вы мне с вашей благовоспитанностью. Графья! Полячишки паршивые!
Януш вскипел.
— Замолчи! — закричал он, пытаясь схватить ее за руку. — Идем!