Хулистан
Шрифт:
Я ненадолго задумался, пытаясь припомнить.
– Фиолетовые?
– Совершенно верно!
– Уж не хотите ли вы сказать, что эти фиолетовые «бабочки» тоже – опознавательный знак?
– Бинго, Бобби!
– Никогда бы не подумал! – изумился я искренно.
– Так и должно быть! Гюлистанцам предписано разнообразить эти знаки. Ведь представьте, если бы мы все носили что-то одинаковое на себе? Скажем, повязки на руках, или звезды на груди, как метили фашисты евреев. Иностранцы сразу бы заинтересовались – что это мы все носим? И начали бы задавать вопросы. А нам это ни к чему – у нас, по Конституции, демократия.
– Хороша демократия, –
– Что – неудобно?
– Разнообразие! Вам должно быть неудобно каждый раз выискивать на всяком встречном эти самые разноцветные знаки.
– А нам этого и не надо, – хитро улыбнулся мой гид. – Мы и без специальных знаков почти всегда можем определить, кто из нас к какому сословию принадлежит.
– Это как же?
– По его социальному статусу. Что тут непонятного? Кем работает, в каком районе живет, по тому, как одевается, какая у него машина. Это очень просто. Вот, к примеру, все тот же низший персонал гостиниц. Они все «фиолетовые». Так же, как к сословию «фиолетовых» относятся практически все рабочие, мелкие служащие, прислуга, продавцы в магазинах. В общем, всякая мелкота. Они все почти – дети государства.
– «Дети Государства»?
– Я потом вам объясню, что это означает. Главное для нас сейчас, чтобы вы поняли: надо вести себя осмотрительно с гюлистанцами, раз уж вы такой… общительный. Ну, чтобы не нарваться на неприятности.
– Вы меня озадачили, Хариф, – признался я, неповоротливо обдумывая странную информацию. – Все это так необычно. Я даже вам не совсем верю, извините. У меня как-то не укладывается в голове эта дикость.
– Это совсем не дикость, мистер Ганн! – голос Харифа снова посуровел. – Вы ведь еще ничего и не знаете, я вам ничего почти и не рассказал, а сразу делаете скоропалительные и обидные выводы. Вот когда я вам все расскажу и объясню, тогда вы и сами – я уверен! – поймете всю мудрую и, я бы даже сказал, философски гуманную суть устройства нашего общества. Эта оригинальная, не имеющая аналогов в мире, социальная модель весьма эффективна, уверяю вас, в части управления государством и преумножения его мощи во благо всем членам общества, к какому бы сословию они не относились. Она, наконец, справедлива. И, что я могу сказать с особой гордостью, она честна, в отличие от ваших западных обществ, которые, если говорить откровенно, устроены почти так же, но ханжески скрывают свою тоталитарную сущность за ослепительным фасадом демократии!
– Что вы несете? Как вы можете сравнивать? – неприятно изумился я.
– Могу! Я прожил целых семь лет в Европе.
– Ладно, ладно. Я не собираюсь ввязываться с вами в политические споры. Возможно, я чего-то не знаю, чего-то не понимаю. Так расскажите мне это подробно. Меня это весьма заинтересовало.
Хариф в очередной раз глянул на свои допотопные механические часы.
– Время к полуночи, мистер Ганн. Давайте отложим разговор до завтра? Чтобы объяснить все в подробностях, необходимо время, которым ни вы, ни я в данный момент не располагаем. Вам надо отдохнуть.
– Да к черту отдых! – отмахнулся я. – Вы меня не на шутку заинтриговали! Давайте поднимемся ко мне в номер, закажем чего-нибудь выпить, и вы мне все расскажите?
– Нет, мистер Ганн. Завтра. Я и сам устал, – не соблазнился толстяк.
– Это не честно!
Но он уже встал.
– Извините, не могу. Во сколько завтра заехать?
– Да когда хотите, – огрызнулся я раздосадовано. – Попозже.
– В десять?
– Можно
Хариф протянул руку, которую я неохотно принял.
– Очень приятно было с вами познакомиться, мистер Ганн, – сказал он неожиданно официальным любезным голосом. – Надеюсь, вы останетесь довольны пребыванием в нашей стране. Можете во всем на меня рассчитывать. До встречи!
И он пошел к воротам, на ходу застегивая пуговицы своего мятого пиджака. А я сразу почувствовал себя вроде как брошенным сиротой. Мне стало как-то неуютно и даже чуть тревожно одному. Так что, если этот Хариф хотел припугнуть меня и заставить вести тихо и скромно, то у него это здорово получилось.
Когда я подошел к лифту, из раскрытых дверей ресторана бесшабашно выплескивались в холл залихватские аккорды разнузданно-канканной музыки. Но я лишь поморщился – мне хотелось только одного: быстрее подняться в номер, запереться на ключ и накрыться с головой одеялом.
II. Пирамида
«Лучший способ предсказать будущее – это создать его».
1
Проснулся я рано, но долго лежал с закрытыми глазами. Никакого радостного оживления, что почти всегда испытаешь, просыпаясь в гостиничном номере незнакомой страны в предвкушении новых впечатлений, не наблюдалось – лишь смутное беспокойство, переходящее в нарастающий страх.
Помню, как-то в Конго я уже испытывал подобное чувство. Мы шли сквозь редкую рощу акаций в сопровождении нескольких поводырей. Шли уже довольно долго. Было жарко, я устал нести тяжелое ружье и плелся в хвосте группы, рядом с пожилым худощавым проводником, которого звали Абдул. И я вдруг обратил внимание, что в руке у него одна только сучковатая палка, которой он пользовался как посохом. Никакого оружия, даже ножа за поясом.
– Абдул, – спросил я, – а почему у вас нет оружия?
– А зачем оно мне? – удивился он.
– А если на нас нападут львы?
– Львы не нападают на людей. Если только подойти совсем близко и разозлить их сильно.
– А вдруг?
Абдул усмехнулся.
– Если львы нападут, ружье вам не поможет. Они нападают сразу всей стаей и очень быстро бегают.
– И что – никак нельзя защититься? – неприятно удивился я.
– Единственный способ – что есть мочи бежать к ближайшему дереву и залезть как можно выше.
Вот тогда я и испугался. И позавидовал Абдулу, что он совсем не устал, чтобы быстро бегать, и что у него не было ружья, а значит – не было коварного соблазна защищаться. Он наверняка бросит нас при первой же опасности, подумалось мне, и кинется наутек. А потом будет смотреть с высокого дерева, как мы, дураки, героически сражаемся с разъяренными львами, надеясь на смертоносную силу своих ружей.
Мне было тогда так же беспокойно. Я шел и оглядывался вокруг, высматривая высокие деревья и прикидывая расстояние – успею ли до них добежать? Но тогда нам повезло. Мы встретили лишь одинокого старого льва, стоявшего, пошатываясь, у большого серого камня и тершего об него свою шелудивую шкуру. Лев рухнул как тряпичная кукла под дружным залпом наших ружей, издав предсмертный рык облегчения. А потом мы возвращались в лагерь, чувствуя себя победителями и громко споря меж собой – чей выстрел оказался смертельным и кто на что может претендовать от трофея. Мне, кстати, достался хвост.