Худышка

Каслик Иби

Холли упивается первыми днями месячных, она лежит на диване, стонет и блаженствует с пакетом шоколадного молока, а потом делает часовую пробежку, уверяя, что только от этого у нее проходят спазмы.

А я? Я глотала таблетки с кофеином и ела морковные палочки, изобретая способы устранить эту проблему вообще, в корне. Кажется, теперь я расплачиваюсь за все свои бескровные месяцы.

Я спрашиваю Холли. где одежда, в которой меня привезли в больницу, она «делает» лицо и говорит:

– Вряд ли она тебе понадобится.

– Почему?

– В общем, ее пришлось выкинуть.

– Почему?

У

Холли сосредоточенный вид. Она подходит к прикроватному столику и открывает маленькое зеркальце, и попросила маму принести его мне, чтобы выщипать брови. Я еще не смотрелась в него и не знаю, как выгляжу. Холли отворачивается, передавая мне зеркальце. А в нем сидит и глядит на меня львица все с тем же наглым взглядом, с той же тяжелой челюстью, только почему-то не такая свирепая. Бездыханная, бескровная, с головой лишенной света.

Но время хирургической операции пациенты подвергаются риску заражения от четырех основных источников: 1) воздуха операционной; 2) хирургических инструментов и материалов, используемых во время операции; 3) персонала операционной: 4) самого пациента.

По ночам больничный гул не дает мне спать. Мне слышно, как булькает бойлер, тихо смеются медсестры за столом, кофейная машина выплевывает кофе, не говоря уж обо всех аппаратах, которые жужжат, поддерживая жизнь и наших трупах.

По ночам пружины кровати вкручиваются и врезаются мне в спину. Как бы я ни повернулась, такое ощущение, что о мою поясницу постоянно тушат сигару. Но мне неловко попросить еще лекарства.

По ночам боль в животе и костях становится непереносимой. Я смотрю в окно, на уличные фонари, надеясь, что они меня отвлекут. Сначала боль горячая, она начинается глубоко в самой середине меня и расширяется, охватывая внутренности, а потом прожигает кожу и выступает на поверхности в виде пота, крохотными, похожими на слезы капельками, холодной лихорадкой. Обычно я высовываю ногу из-под восьми одеял, которыми я накрыта, и пытаюсь дотянуться пальцем до холодного кафельного пола, но я никогда до него не достаю.

Два дня назад я упала с кровати. Наверно, я как-то перевернулась, пока падала, или что-то в этом роде, потому что я кругом в синяках. Я пролежала там минут сорок, прежде чем позвать сестру. Я хотела было подняться сама, но решила, что пол не хуже кровати, поэтому осталась лежать на полу, дрожа и мысленно аплодируя вентиляционной системе за ее способность поддерживать арктическую температуру в больнице.

Потом ко мне в палату вошла медсестра и нашла меня. Она подобрала меня, как ребенка, укрыла одеялами, а потом сделала странную вещь: поцеловала в лоб, и погладила по голове, и много раз повторила мое имя, пока у меня не стихла даже самая жгучая боль и я смогла почувствовать синяки.

Когда-то я умела делать колесо на одной руке. На нашей сухой летней лужайке с фруктовым льдом во рту… Это Холли меня научила в конце концов. Я изводила сестру, прижимала ее к земле и облизывала лицо, а она хлестала меня своими волосами. Я ходила на занятия по аквааэробике в группу с пожилыми женщинами, просто ради смеха. Однажды я просидела всю ночь, готовясь к экзамену по биологии, и мы со Сьюзен выпили на двоих

двадцать шесть коктейлей с «Джеком Дэниэлсом», а потом заявились на жуткую, чудовищно скучную вечеринку медицинского факультета и проорали с шотландским акцептом во все горло: «Да пошли вы все!». Было время, когда мне приходилось так много всего успевать, что я не могла все запомнить и должна была записывать на обрывках бумаги. Мы ходили ужинать с Солом и держались за руки и смотрели друг на друга – Как Смотрят Юные Влюбленные. Мы говорили серьезно и тихо, проливая вино на белые скатерти и обмениваясь тайнами.

Теперь я вспоминаю себя, как совершенно другого человека. Я поменяла дыхание на мокроту. На холодную лихорадку. Меня разрушает вкус стали и меда у меня во рту.

Эндометриоз – одна из главных причин бесплодия: от 30 до 40 процентов женщин, страдающих эндометриозом, не способны к деторождению.

Скрип-скрип, скрипит нож. Скрип-скрип. Скрипит моя жизнь. Я недоносок. Я ничто.

Сегодня пришлось отправить Сола восвояси. В нем я вижу отражение того, как я блекну, вижу стиснувшее его горе в глазах, и он тихо говорит, когда думает, что я не слышу, он говорит: «Пожалуйста, милая, соберись с силами».

Тщеславие, ужасный зверь, живет даже в самых безобразных людях и в этой женской оболочке, усыхающей в глазах ее бывшего любовника. Он принес мне овсяное печенье. Он съел одну штуку, а я две. Врач будет доволен. Это значит, что я смогу прогуляться по коридору. Холли меня отведет.

Бывали дни, когда я чувствовала только ноющую боль в животе, которая съедала меня изнутри, и наконец она победила. Наверно, я расплачиваюсь за все пропущенные ужины и месячные, за все мои мысли о бессмертии. Я студентка-медик, я знаю правила, по которым функционирует организм, знаю, что он работает на энергии: если ничего не вложишь, ничего и не получишь. Почему же после того, как я столько времени ничего не вкладывала, из меня все это выходит? Откуда оно берется?

Когда приходит Холли, я прошу ее принести мои черные джинсы, несколько футболок и свитер. Она смотрит на меня с любопытством.

– Да ну брось, мне просто до смерти надоела эта роба, хочу надеть что-нибудь нормальное.

Холли подходит и встает у моей кровати.

– Ладно, тогда съешь это.

Она протягивает мне яблоко и еще три печенья. Я с отчаянием смотрю на нее. Она жалеет меня и достает швейцарский армейский нож, разрезает яблоко, и мы едим его вместе; она дает мне очень тоненькие дольки. Есть строгое правило насчет количества калорий, если я хочу, чтобы меня сняли с трубок: не меньше трех сотен калорий в день. Мы с врачом заключили сделку.

Я достаю из дневника банковскую карточку и передаю ее Холли.

– Сними сотню и завтра принеси мне.

– Жизель…

– Сделай, как я тебя прошу!

Она смотрит на карточку.

– Если ты хочешь сбежать, скажи. Чтобы я тебя нашла.

– Никуда я не денусь. Посмотри на меня! Просто я хочу заказать пиццу.

Я усмехаюсь:

– Ты же терпеть не можешь пиццу.

Она сует карточку в джинсы, и крошит печенье в руке, и скармливает мне шоколадные крошки длинными тонкими пальцами.