Хуан-Тигр
Шрифт:
Босиком, с башмаками в руках, он на цыпочках, чтобы не шуметь, вышел из дому. Было воскресное утро. Колокола звонили к ранней обедне. По привычке Хуан-Тигр пошел было в деревню, где в этот час каждое утро он собирал лекарственные травы. Но сейчас, глухой и слепой ко всему, он шел не разбирая дороги, заложив руки за спину и уронив голову на грудь. Ноги сами вели его все в гору, словно ему хотелось подняться в конце концов на свою Голгофу и принести себя в жертву во искупление грехов. Навстречу Хуану-Тигру попадались весело болтавшие крестьяне, направлявшиеся в Пиларес на базар. Вот прошли гладко выбритые старики с хитрыми и насмешливо-недоверчивыми лицами. У каждого под мышкой красный зонт с блестящим, будто позолоченным острием, а на плече – курточка с зелеными или лиловыми заплатками на локтях. Они вели с собой похрюкивающих кабанчиков – розовых, как лосось, или сероватых, как шифер, придерживая каждого из них за веревку, привязанную к задней ноге. Вот прошли, сияя улыбками,
Хуан-Тигр пал ниц у алтарной решетки, почти к ногам самого Христа, смиренно приносящего себя в жертву. Касаясь лбом могильной плиты, он молился горячо и истово – молился теми немногими словами, которые только и мог вспомнить в своем смятении: «Господи, Господи, за что ты меня оставил? [23] Да будет Твоя святая воля! Бедный Хуан-Тигр! Вчера для тебя все кончилось. Бедный Хуан-Тигр!» Когда зазвонил колокольчик и молящиеся начали подниматься с колен, вдали послышался долгий, призывный свист паровоза. Это шел поезд в Кастилию: сейчас он должен пройти сквозь туннель холма, на котором стояла церквушка «Христа в темнице». Внезапно Хуан-Тигр вскочил на ноги и бросился бежать к выходу, расталкивая молившихся стариков и старух, – некоторые даже падали, стеная. Выбравшись наружу, он стремглав помчался вниз по склону холма, к отверстию туннеля, из которого вот-вот выйдет поезд. На полдороге Хуан-Тигр остановился: гора сотрясалась от грохота. Вот уже показался поезд. Этот поезд увозил Коласа. В глубине туннеля, подобного обрывистому ложу реки, уже виднелись головные вагоны состава, который стремительно несся вперед, наполняя это каменистое ущелье смолистым клубящимся дымом. Но что это, не мираж ли? Хуану-Тигру показалось, будто в окошке одного из вагонов прощально затрепетал белый платок. И когда там, далеко впереди, рассеялось последнее облачко клочковатого дыма, на глазах у Хуана-Тигра показались слезы.
23
См. Мк. 15, 34.
Он вернулся на базарную площадь и, сев за прилавок, занялся обычными делами. Хуан-Тигр попытался было избежать взгляда вдовы, но глаза их невольно встретились, и тогда он почувствовал, что нежный взгляд доньи Илюминады ласкал его, как мягкая рука, гладящая кошку по шерстке. Этот несказанно красноречивый взор словно посылал ему зашифрованную весть, которую можно было истолковать так: «Всем нам иногда приходится несладко. Мне-то несладко уже давно: столько лет я несу свой крест, а надеяться мне не на что – разве что на встречу с покойным. Там, на том свете. А вам все-таки повезло. Долго вы наслаждались полным штилем, но теперь труба опять подает вам сигнал тревоги: начинается шторм. Теперь смотрите в оба: как бы вам не потерпеть кораблекрушение». В самом ли деле донья Илюминада думала так или же сам Хуан-Тигр читал в ее взоре именно то, что ему хотелось? Сегодня базар казался ему бурным морем, с его приливами и отливами, с плеском и шумом пенящихся волн, среди которых сам он был островком, одновременно близким к другим людям и далеким от них; Хуан-Тигр словно умирал от жажды среди океана соленой воды. Ветер надувал брезентовые навесы, и ему чудилось, будто это трепещут корабельные паруса. Страдая от одиночества, Хуан-Тигр не переставал думать о Коласе, представляя, как тот стоит на палубе корабля, плывущего к другому материку, – туда, где идет война. «Колас, сыночек, ну куда же ты плывешь? Ты меня совсем бросил? Вчера я был сам не свой: нечистый меня попутал. Бедный Хуан-Тигр! Вчера для тебя все кончилось. Бедный Хуан-Тигр! И все это из-за женщины. Будь все они прокляты! От них все беды, все горести… Второй
Погруженный в свои мысли, Хуан-Тигр был тем не менее полон внимания к клиентам, приходившим к нему за покупками или за советами, а таких в базарный день всегда немало. Правда, в лица этих людей Хуан-Тигр не вглядывался. А если бы вгляделся, то заметил бы, что не те, кто подходил к прилавку, а те, что проходили мимо, на секунду задерживались, искоса на него глядели (одни с ужасом, другие – с отвращением), а потом перешептывались. Время шло, и по базару стали быстро расползаться слухи о том, что произошло с Хуаном-Тигром накануне. Поговаривали, будто он тайком проник в каморку Кармоны и учинил там что-то настолько ужасное, что бедная женщина вскоре умерла. И будто, то ли входя в лачугу зеленщицы, то ли выходя из нее, он сильно зашиб мула, принадлежащего виноторговцу Сиприано Моготе. И будто он вышвырнул на улицу Каргу, прослужившую в его доме много лет, не заплатив ей ни гроша, и вдобавок еще размозжил ей голову. И что, наконец, ему опостылел собственный племянник, с которым он все время спорил, ругался и ссорился. Опостылел настолько, что Хуан-Тигр вышвырнул беднягу из дому, показав ему кукиш вместо денег, и потому несчастный молодой человек (гол как сокол!) был вынужден (хочешь не хочешь!) идти в армию.
Около полудня у прилавка Хуана-Тигра появилась Карга. Голова ее была обмотана толстым, как тюрбан Великого Паши, слоем бинта. На этот раз она не принесла еды для хозяина, но стала требовать, чтобы он уплатил ей жалованье и возместил ущерб, понесенный ею из-за контузии, которая на самом-то деле была крошечным синяком. Хуан-Тигр дал ей столько денег, сколько она просила, пообещав платить ей до тех пор, пока она не подыщет себе нового места, а под конец попросил у нее прощения. На это Карга пробурчала себе под нос что-то нечленораздельное: то ли «да», то ли «нет» – так никто и не понял.
А потом подоспел и виноторговец Моготе, красномордый толстяк, забияка и плут. Его кепчонка была сдвинута на одно ухо, а голубая ситцевая рубаха спускалась почти до лодыжек. В руках Моготе держал длинную палку из орешника, которую он постоянно вертел, как ручку от кофейной мельницы, между ладонями, предварительно поплевав на них, а потом потерев друг о друга. Такой жест обозначал угрозу, но Хуан-Тигр, не зная за собой никакой вины, не понимал, что ему брошен вызов. Но если блохи с шелудивого пса переходят на того, кто стоит рядом, то и Хуану-Тигру поневоле передалось возбуждение виноторговца только оттого, что Моготе стоял рядом и совершал свои манипуляции с палкой. Все тело Хуана вдруг стало зудеть и чесаться. Чтобы взять себя в руки, он расправил плечи, напружинился и нахмурил брови, тем самым бессознательно придав своей азиатской физиономии свирепое выражение. Увидев это, виноторговец решил, что было бы разумным временно приостановить вращение ореховой палки.
– Как дела, Моготе? – равнодушно спросил Хуан-Тигр.
– Да будет вам дурака-то валять, – отвечал виноторговец, подняв бровь и скривив губу.
– Давай выкладывай, что тебе надо.
– А почему это я должен выкладывать, а?
– Ну уж если ты не хочешь говорить, приятель…
– Черт побери! Ладно, не будем слюни зря тратить. – И Моготе смачно плюнул на свою ладонь. – Ветеринар сказал, что у Полковника грыжа, он того и гляди подохнет.
– Провалиться мне на этом месте, если я хоть что-нибудь понимаю. Мне-то какое до всего этого дело? Зачем ты мне это говоришь?
– А кому же еще я должен говорить-то? – отвечал тот, надвигаясь на Хуана-Тигра. Теперь виноторговец опустил палку книзу, угрожающе выставив локоть вперед. – Ну так вот: если он вылечится, то платите и за лечение, и за простой, а если подохнет – выкладывайте две тысячи реалов, такая ему настоящая цена. Да еще и за ущерб. Вы мне за все заплатите – тютелька в тютельку! Понятно?
– Моготе, иди-ка ты своей дорогой и не мотай мне душу.
– Так вы мне заплатите или нет?
– Ты что, напился?
– Ну берегитесь, я вас еще в суд потащу. А после того как вы раскошелитесь (а это для меня самое главное), мы с вами еще поговорим как мужчина с мужчиной, и вы мне заплатите за все остальное. Ничего, не волнуйтесь, я потерплю сколько надо. Но учтите, что со мной шутки плохи и просто так я от вас не отстану: своего-то я не упущу! Но уж потом… Не думайте, у меня не развяжется пупок от страха, хоть напусти на меня самого хищного тигра, хоть какого жуткого людоеда. Ладно-ладно, вы еще пожалеете и о сегодняшнем, и о вчерашнем.
– Погоди-ка, Моготе. Накажи меня Бог, если я понимаю, за что ты на меня так взъелся и на что мне сдался твои полковник, твой ветеринар, твоя грыжа, твой пупок и твой тигр, на которого ты так глупо намекаешь. Я и понятия не имел, что ты знаешься с военными, и никак не возьму в толк, почему это раненого полковника лечит коновал, а не военный врач и не хирург. Или мне все это снится? Знаешь, со вчерашнего дня со мной творятся такие странные вещи, что об этом и вправду можно пожалеть, – это ты верно сказал.