Хрустальный ключ
Шрифт:
— Мне рукопись зачем? — продолжала Юлдашева. Неужели сейчас начнет оправдываться? — У меня дома копия есть… Могу показать. Зайдем!
Пока Замира обшаривала ящики пузатого комода, мои глаза мало-помалу привыкли к полумраку, царившему в маленькой комнате с плотно завешанными окнами. Почти машинально я взял с подоконника фотографию в узорчатой пластмассовой рамке. Тяжелые губы, вывороченные веки. Ба, да это Налимов собственной персоной. Юлдашева вдруг резко обернулась.
— Налимов, — выдохнула она, точно признаваясь в стыдном поступке. — Сам подарил. — И тут ее прорвало. — Еще стихи подарил. Посмотрите. Мне не жалко. Достану сейчас. — Она положила
Я прочел:
Юная и стройная красавица, Ласково печатая свой шаг, Даже и слепцу в глаза бросается, А ко мне не бросится никак! Шелковистых кос каскады пенятся, Если их распустит на ветру… Вот она — и никуда не денется, А не дастся — силой заберу! За нее пойду в огонь и воду я, Адский свой характер подавлю Мыслями, мечтой, богатством, модою И хорошей солнечной погодою Радостно я жертвую в угоду ей… А зачем? Затем, что я люблю!Ночью — стихи, днем — стихи, в интервалах — собеседования о стихах. Конечно, Торосову на моем месте было бы еще труднее: у него нет фантазии. Но и моей фантазии сейчас хватило только на то, чтобы пожелать этой поэтической реке побыстрее иссякнуть.
Юлдашева смотрела на нас с затаенной насмешкой. Действительно, со стороны мы представляли собой забавную пару: мои сто восемьдесят два сантиметра и его сто пятьдесят или сто шестьдесят — диаграмма падения детективных талантов. Но Замира имела в виду как раз меня.
— С такой большой высоты и ничего не увидели, — сказала она нараспев.
— А что собственно?
— Первые буквы смотрите.
— Юл-да-ше-ва За-ми-ра! — прочел я по слогам. — Вот оно что… Вот оно что! — повторил я, но это относилось уже не к ватману, а к нашей вчерашней находке. — Можем мы попросить у вас рукопись — на недельку, на две… Да, да, с собой.
— Можете попросить, — грустно улыбнулась Замира, словно, открыв нам секрет стихотворения, окончательно отдалилась от Налимова. — Копия. Не страшно…
Маджида Норцов унес к экспертам на второй этаж. А я стал по памяти разбивать текст ночного письма на стихотворные строчки. И у меня получилось:
Восход солнца ранний: 3 часа 20 минут.
Сияет солнце над горами. Уткнувши взоры в ручеек, Своими верными шагами Идет тропинка на восток. На склонах тонкая береза, Гнет ива ветви над водой. Ее немеркнущие слезы Не угрожают нам бедой. Возьми, о путник, скромный посох, Открой глаза и в путь иди! Твоим бесчисленным вопросам Мечта ответит впереди. Ее пути бредут, петляя Своей тропой — и не своей. ТамНачальные слова складывались — безо всякого остатка — в слова: С у с и н г е н в о т м е с т о. Похоже было, что к пейзажному наброску прилагаются еще и координаты.
— Абу, — сказал я нашему графологу по телефону, — стишки-то оказываются вроде дупла с записочкой…
— Знаю, — самоуверенно ответил Абушка, — а в записочке адресок. Так вот вынужден тебя огорчить, в Тянь-Шане — минимум два Сусингена, известных картографам и неопределенное количество Сусингенов, известных только окрестным жителям. Для ориентировки учти, что «Сусинген» это значит «пропавшая вода». Сусингеном может называться сухое русло или заглохший ключ. Что-нибудь в этом роде.
— Спасибо, Абушка, — сказал я. — Скажи, а пересохший поток поэзии не может называться Сусингеном?
Абуталиев в ответ заговорил о другом.
— И намотай себе на ус: восход солнца в 3.30 — сегодня. Усек? Да, да, сегодня солнце взошло в 3.30. Ты небось изволил спать в этот час. А солнце взошло и осветило… Ну, не сердись, не сердись… Заодно про пепел. Курили у Налимова гурманы. Американские сигареты системы «Уинстон». У нас в продаже они тоже бывают, так что воздержись от смелых выводов. Привет!
Через секунду Норцов принес мне от криминалистов все эти сведения в письменном виде: официальные результаты экспертизы. Еще через минуту в дверях возник старший лейтенант Максудов.
— Опрошено одиннадцать человек. Восемь человек учились с Налимовым вместе все время — с первого курса до последнего. Правильный, говорят, был этот Налимов. На собраниях нужные слова говорил. Критиковал отсталых. Вообще не любил плохие взгляды, обязательно разоблачал… Может, кто отомстил? — прервал Максудов самого себя этим вольным предположением, но мигом вернулся к фактам. — Друзей Налимова никто не видел, на курсе он не дружил. На вечерах всегда говорил: «За мир и дружбу». Изучал английский. Других языков не изучал. Одной женщине говорил: арабский шрифт для меня, как родной. Мой отец, говорил, большой знаток. Последний год никто Налимова не встречал, раньше тоже встречали редко.
— Связывались с Москвой?
— Два раза, — кивнул Максудов. — К отцу Налимов не приезжал. Профессор очень сердитый был, сказал, зачем приезжать? Гостей мне не надо, сказал. Сказал, не волнуйтесь, найдется. Такие не теряются, сказал. Даже засмеялся, — Максудов недоуменно пожал плечами. — Спросили, какой язык сын его знает? Сказал, никакой. Русский — серединка-на-половинку.
— А во второй раз профессор подобрел?
— Во второй раз, — невозмутимо докладывал Максудов, — разговор был с управлением. Участковый подтвердил, никто к профессору не приезжал.
Позиционный стиль Максудова давал результаты, и я подкинул старшему лейтенанту Арифова.
5
На челе Снеткова появилась испарина, когда он нас увидел.
— Позвольте, — только и сказал он. Но недосказанное легко домысливалось…
— Не удивляйтесь, пожалуйста, это в самом деле мы, ваши вчерашние посетители. Разрешите войти?
— Прошу, — широким жестом, приводившим на память не то мажордома, не то герольда, зазвал нас к себе в апартаменты Снетков. Чувствовалось, правда, что, будь у него в руках жезл, причитающийся не то мажордому, не то герольду, дрожал бы этот жезл, как одинокая осина на зимнем ветру.