Хрустальный грот

Стюарт Мэри

В остальное время я читал и гулял по холмам, собирал растения и готовил лекарства. Я также сочинял музыку и пел песни, слушая которые Кадал искоса поглядывал на меня и качал головой. Некоторые из них поют до сих пор, но большинство совершенно забыты. К последним относится и эта песня, созданная мною в одну из майских ночей. Город окутывал аромат цветения, а в кустах папоротника синели колокольчики.

Земля сера и пуста, обнажены деревья,у них отняли лето. Украли все,у ивы волосы, у голубой воды красоту,похитили золотые травы. Не раздаетсядаже

птичий щебет. Все это украла иприсвоила себе одна гибкая девушка.Она беспечна, как майская птичка на ветке,чудесна, как колокольчик.Она танцует среди клонящегося камыша,и ее шаги оставляют серебряные следына серой траве.Я бы взял для нее подарок,для королевы всех девушек,но что осталось в моей голой долине?Голос ветра в тростнике, жемчужины дождяда моховый мех, растущий на холодном камне.Что можно предложить ей еще, кроме мха?Она закрывает свои глазаи отворачивается от меня во сне.

На следующий день я шел по лесистой долине, примерно в миле от пещеры, собирая мяту и битеруид. И вдруг, словно я позвал ее, она появилась передо мной на тропинке среди колокольчиков и папоротника. Может быть, я ее и звал. Стрела остается стрелой, какой бы бог ее ни запустил.

Я неподвижно остановился среди берез, боясь, что она исчезнет, что она является привидением, возникшим в моем воображении из снов и желаний. Я не мог двинуться с места, хотя мой дух и мое тело рвалось навстречу ей. Она увидела меня и рассмеялась. Подошла ко мне легким шагом. В бликах света и тени, в постоянном движении березовых ветвей она казалась сотканной из воздуха. Ее шаги словно не приминали травы. Когда она приблизилась, я понял, что это все же не видение, а сама Кери, такая, какой я ее помнил, в коричневом домотканом одеянии, пахнущая жимолостью. Однако на ней не было капюшона, волосы рассыпались по плечам, ноги босы. Сквозь ветви пробивалось солнце, ее волосы отсвечивали, как вода, переливающаяся на солнце. В руках она держала охапку колокольчиков.

— Милорд! — Тонкий и легкий голос наполнился радостью.

Я стоял, с виду спокойный и невозмутимый, а внутри у меня все дрожало, как у лошади, взнузданной и пришпоренной одновременно. Мелькнула мысль, а что я буду делать, если она снова захочет поцеловать мне руку.

— Керри! Что ты здесь делаешь?

— Как! Собираю колокольчики, — она выглядела, как сама невинность, что сглаживало дерзость ее слов. Кери протянула их вперед, смеясь из-за них. Бог ее знает, что она разглядела на моем лице. Нет, она не собиралась целовать мне руку.

— Разве ты не знаешь, что я ушла из Святого Петра?

— Да, мне сказали. Я подумал, что ты переехала в другой монастырь.

— Нет, ни за что. Я возненавидела монастыри. Там как в клетке. Некоторым там нравится, — спокойно и безопасно. Но это не для меня, я не создана для такой жизни.

— Когда-то так же хотели поступить со мной.

— Ты тоже убежал?

— Да, конечно. Но прежде, чем меня успели там запереть. Где ты сейчас живешь, Кери?

Она, похоже, не слышала вопроса.

— Ты тоже не создан для такой жизни? Для оков?

— Не для таких оков.

Она не поняла, да я и сам не знал, что имел в виду. Поэтому я промолчал и продолжал наблюдать за ней, наслаждаясь радостью момента.

— Жалко твою мать.

— Спасибо, Кери.

— Она умерла сразу после твоего отъезда. Тебе, наверное, сказали?

—

Да, я был в монастыре после приезда в Маридунум.

Она помолчала, глядя в землю и ткнув пальчиком босой ноги в траву. От этого легкого танцевального движения на ее поясе зазвенели позолоченные яблочки.

— Я знала, что ты вернулся. Все говорили об этом.

— В самом деле?

Она кивнула.

— В городе мне сказали, что ты не только великий волшебник, но и принц. — Она взглянула на меня, в ее голосе послышалось сомнение. Я был одет в старую заляпанную отварами тунику (Кадал не мог ее отстирать), накидка обветшала, и ее облепили колючки и куманика. На ногах у меня были полотняные сандалии — какой смысл носить кожаные по высокой сырой траве? Даже по сравнению со скромно одетым молодым человеком, каким она видела меня прежде, теперь я выглядел нищим оборванцем.

— Ты еще считаешься принцем после смерти своей матери? — с невинной прямотой спросила она.

— Да, ведь мой отец — Верховный король.

У нее приоткрылись губы.

— Твой отец? Король? Я и не знала, об этом никто не говорил.

— Немногие знают. Но теперь, после смерти матери, это ничего не значит. Да, я его сын.

— Сын Верховного короля... — выдохнула она с благоговением. — И волшебник. Я знаю, это правда.

— Да, это правда.

— Но когда-то ты говорил иначе.

Я улыбнулся.

— Я говорил, что не могу вылечить твою зубную боль.

— Но ты же вылечил.

— Это ты так говорила. Я не поверил тебе.

— Твое прикосновение вылечило бы любую болезнь, — произнесла она и подошла поближе.

Ворот ее одеяния откинулся. Ее горло светлело, как жимолость. Я чувствовал ее запах, запах колокольчиков и горьковато-сладкий сок цветов, сжатых между нами. Я протянул руку и потянул за ворот ее платья. Застежка расстегнулась. Ее груди были круглыми и полными, мягче, чем можно было себе представить. Они упали в мои руки, как голуби, виденные мною в монастыре. Мне показалось, что она закричит и вырвется, но она прильнула ко мне, пахнув своим теплом, и засмеялась. Ее пальцы оказались у меня в волосах, и наши губы встретились. Внезапно она повисла на мне, и я, связанный с ней поцелуем, рухнул на траву, подминая ее под себя. Цветы рассыпались.

Я долго не мог понять. Сначала мы смеялись и тяжело дышали. Происходившее превзошло ночное воображение. Она была маленькой и тихо стонала, когда я причинял ей боль. Гибкая и мягкая, как тростник; по сравнению с ней я выглядел великаном. Неожиданно у нее вырвался из горла глубокий звук, словно она задыхалась, и она согнулась у меня в руках, будто умирая. Ее губы сомкнулись с моими.

Теперь задыхался я. Она обняла меня и еще сильнее прижалась ко мне губами. Меня втягивало в темноту, туда, где нет ни света, ни воздуха, ни дыхания. Могила в могиле. Раскаленным добела лезвием у меня в голове заворочался страх. Открыв глаза, я не видел ничего, кроме мелькающего света и тени дерева, нависавшего надо мной. Колючки выросли в огромные шипы. Мое лицо исказил ужас. Тень боярышника дрогнула, раскрылся вход в пещеру, и на меня надвинулись стены. Я вырвался и перевернулся на спину, истекая потом от страха и стыда.

— В чем дело? — спросила она слепо. Ее руки продолжали обнимать над собой воздух.

— Извини, Кери, извини.

— Что ты имеешь в виду? Что случилось? — она повернула ко мне голову, увитую рассыпавшимся золотом волос. Ее глаза сузились и были затуманены. Она потянулась ко мне.

— А, вот оно что. Иди ко мне. Все в порядке. Я покажу тебе.

— Нет. — Я попытался высвободиться, но весь дрожал. — Нет, Кери, оставь меня, нет.

— В чем дело? — ее глаза широко раскрылись, она приподнялась на локте. — Ты, наверное, никогда этого не делал. Правда? Правда?