Хрустальное яблоко
Шрифт:
– Я, – Игорь поднял голову.
– Десять ударов.
– Есть десять ударов, господин полковник.
– Андрей Ворожеев.
– Я, – Андрей тоже выпрямился.
– Пятнадцать ударов.
– Есть пятнадцать ударов, господин полковник.
– Вы согласны с наказанием?
– Да, согласен, господин полковник.
– Можете объяснить, почему вы получите больше, чем Сурядов?
– Образ действий Сурядова, – ответил Андрей, – без приложения к общим обстоятельствам отвечает высшим стандартам поведения дворянина, господин полковник.
– Не совсем… отвечает
– Господин полковник, – вмешался Игорь, – я не согласен с неравенством наказания.
– Вот как? – Макаров посмотрел с интересом. – Должен сказать, что в любом случае количество ударов, назначенных Ворожееву, я не снижу.
– Что ж, тогда добавьте мне, господин полковник, – спокойно предложил мальчик. – За неполное соответствие стандартам.
Несколько секунд полковник рассматривал своих стоящих плечом к плечу подопечных в упор. Потом кивнул:
– Хорошо. Пятнадцать ударов каждому. Идите и закончите с этим поскорей.
Последний раз Игоря наказывали физически почти три года назад. Он даже не ожидал, что начнет так бояться, и от мысли, что он боится – стало смешно, а веселье прогнало страх.
– Кстатиииии! – вдруг протянул полковник. – К вам тут еще двое присоединятся…
В помещение вошел ван Карьйо, за которым гордо шагали двое англосаксов – точнее, швед Вальтер Оскенштерн и… Игорь хмыкнул – и Дик Шелтон. Оба напоминали героев, идущих на расстрел. Этому не соответствовало лицо ван Карьйо – явно ироничное.
– Вот. – Макаров указал подбородком на гостей. – Шелтон, вот объясните мне то, что вы уже объясняли своим руководителям: как вам пришла в голову мысль угнать челнок и отправиться на поиски Игоря?
– Охтыоп! – вырвалось у Андрея. Игорь тоже удивленно воззрился на Дика. Тот процедил надменно:
– Мы поменялись клинками. Может быть, господин полковник, в Русской Империи это просто традиция. Но у нас это клятва. Клятвы мужчины выполняют. Или умирают, стараясь выполнить. Я не жалею о сделанном и готов принять наказание. И мне кажется, что Сурядов сделал бы то же самое, случись что-то со мной.
– Не задумываясь, – твердо и искренне сказал Игорь, хотя, честное слово, еще минуту назад и правда не задумывался – не задумывался ни о чем таком. Шелтон наклонил голову.
– Ну а вами что двигало, Оксенштерн? – усмехнулся ван Карьйо. Швед выше поднял сильный, уже совсем мужской подбородок:
– Я побратим Ричарда с пяти лет, и это знают все. – Его заметный акцент в русском языке был жесток и резок. – Отец проклял бы меня и прогнал бы прочь из дома плетью, узнай, что мой брат отправился на опасное дело, а я остался глазеть на свой номер.
– С тем их и бери, – удовлетворенно заключил Макаров. – Ладно, пусть идут получать свое.
– Марш, – вальяжно махнул рукой ван Карьйо. Англосаксы синхронно повернулись и вышли плечом к плечу, прямо отмахивая рукой и высоко поднимая колени.
14. Признание
На сей раз помощник генерального комиссара выглядел несколько… озадаченным,
– Меня прислали заявить вам протест, – начал он, – но я не стану этого делать, – с ходу начал он.
– Не станете? – удивленно-насмешливо спросил Цесаревич. – Это отчего же?
Полицейский замялся. Было видно, что ему стыдно говорить то, что он хотел сказать. Но он все же решился.
– Понимаете, Ваше Высочество, мы должны были сделать это сами. Сами остановить этих… этих женщин, не доводя дело до того, что… что случилось.
– Я рад, что вы понимаете это, сударь, – заметил Цесаревич.
Полицейский вдруг резко повернулся к нему, и с секунду они смотрели друг другу в глаза. Потом помощник комиссара опустил взгляд.
– Что толку понимать, если даже я ничего не мог тут сделать? Понимаете, мы могли найти мальчишек. Достаточно было арестовать этих… женщин и подвергнуть их допросу – уверяю вас, никаких… особых мер там не потребовалось бы, на таких особ отлично действует сама угроза заключения в тюрьму. Но кто посмеет арестовать людей, у которых столько денег? Вы знаете поговорку наших олигархов? «Если ты нарушил один закон – ты преступник. Десять – смертник. Все – бог!»
– У нас, на Земле, было еще хуже, – ответил Цесаревич. – В вашем обществе есть воля – пусть даже до предела извращенная, но она все же есть. У нас же не было ничего – мы тонули в болоте безволия, даже те, кто мог, не решались, просто не хотели что-то делать. Но все это изменилось, как вы видите, после войны.
– Война… – Полицейский скривился, словно откусил лимон. – У нас тоже была война – Великая Гражданская, надеюсь, что вы слышали об этом… Кончилось все тем, что наш народ оказался разодран надвое, и лучшая его часть – да, лучшая, что бы теперь ни говорилось об этом! – ушла туда, Наверх… оставив нас захлебываться в дерьме, в котором мы тонем. Аниу презирают нас, как… вы даже представить себе не можете! А мы… нам стыдно думать о них, вы понимаете? Нет, не понимаете, такое невозможно понять…
– Что вы должны были заявить мне? – сухо спросил Цесаревич.
– Ах это… Ничего особенного, уверяю вас – обычная истерика власть имущих насчет «самоуправства» и «превышения прав на необходимую самооборону». На самом деле господин Скрабо смеялся до колик, узнав, что его надменную супругу выпороли как последнюю шлюху – каковой она, впрочем, и является. С семейством Буррас дела обстоят сложнее – они очень, очень злы на вас, но теперь им будет непросто найти… исполнителей. Наемники… наемники напуганы, – это полицейский сказал с явным удовлетворением. – Вы даже не представляете себе, как они напуганы. Конечно, никто на самом деле не знает, что именно произошло в катакомбах, – и я не думаю, что вы мне это скажете, – но слухи на этот счет ходят самые страшные. Почти легендарные – как вы проходили сквозь стены, а мальчишка перебил целую банду голыми руками… Для вас это хорошо – непонятное пугает больше всего остального. У нас уже были… прецеденты.