Хрупкая душа
Шрифт:
На одиннадцатой неделе мы впервые услышали сердцебиение. На пятнадцатой я проверила ее кровь на неврологические патологии и синдром Дауна. Через два дня, получив результаты, я приехала к ней домой в обеденный перерыв.
— Что случилось? — испуганно спросила она, увидев меня на пороге.
— Твои анализы… Надо поговорить.
Я объяснила ей, что экран с квадратором далек от идеала, что тест специально разработан так, чтобы давать пять процентов позитивного результата, — следовательно, пяти процентам женщин скажут, что у них повышенный
— В твоей возрастной группе риск равен одному из двухсот семидесяти, — объяснила я. — Но твои анализы показали риск выше — один из ста пятидесяти.
Шарлотта скрестила руки на груди.
— Есть несколько вариантов, — сказала я. — Через три недели тебе все равно нужно делать УЗИ. Мы можем проверить, нет ли каких тревожных сигналов. Если что-то увидим, отправим тебя на УЗИ второго уровня. Если нет, опять снизим риск до одного из двухсот пятидесяти, что является нормой, и сочтем тест ошибочным. Но не забывай: ультразвук не дает стопроцентной гарантии. Если хочешь точных данных, придется сделать амниоцентез.
— От этого же бывают выкидыши, — сказала Шарлотта.
— Бывают. Один случай из двухсот семидесяти, а сейчас это меньше, чем вероятность родить ребенка с синдромом Дауна.
Шарлотта задумчиво провела ладонью по щеке.
— А этот амниоцентез… Если он подтвердит, что у ребенка… — Она не стала договаривать. — Что тогда?
Я знала, что Шарлотта — католичка. Но я также знала, что в мои обязанности входит сообщать информацию в полном объеме. А уж как распоряжаться этой информацией, пусть каждый решает сам, исходя из своих убеждений.
— Тогда ты должна будешь решить, хочешь ли прервать беременность, — спокойно ответила я.
Она подняла глаза.
— Пайпер, я так ждала этого ребенка. Я не откажусь от него.
— Вам с Шоном стоит поговорить…
— Давай для начала сделаем УЗИ, а там видно будет.
Поэтому-то я так хорошо помню момент, когда впервые увидела тебя на экране. Шарлотта лежала на диагностическом столе, Шон держал ее за руку. Джанин, моя лаборантка, сняла показания, а уже потом я сама считала результат. Мы искали признаки гидроцефалии, дефекты в эндокардиальных закладках и брюшных стенках, утолщения затылочных складок, отсутствие или недоразвитость носовой кости, гидронефроз, эхогенность кишечника, укороченные плечевые или бедренные кости — любые знаки, применяемые при ультразвуковом диагностировании синдрома Дауна. Я лично проверила, чтобы вся аппаратура была новая и самая современная.
Джанин пришла ко мне в кабинет сразу после сканирования.
— Я не вижу никаких стандартных подтверждений синдрома Дауна, — сказала она. — Единственная аномалия — бедренные кости. Они в шестом процентиле.
Мы постоянно получали такие результаты: доля миллиметра для эмбриона может показаться гораздо короче, чем предусмотрено нормой, а на следующей сонограмме всё оказывалось в порядке.
— Наверно, это генетическое. Шарлотта
Джанин кивнула.
— Хорошо. Я просто отмечу это, чтобы потом не забыли. — Она замолчала. — Но кое-что странное я таки заметила.
Я тут же оторвалась от своих бумаг.
— Что?
— Посмотрите на снимки мозга, когда пойдете в кабинет.
Сердце у меня замерло.
— Мозга?
— В анатомическом смысле все нормально. По снимок слишком… чистый. — Она покачала головой. — Никогда не видела ничего подобного.
Ну, значит, новая аппаратура очень хорошо работает. Я понимала, почему это заворожило Джанин, но у меня не было времени разглагольствовать о технических достижениях.
— Пойду сообщу им хорошие новости, — сказала я.
Шарлотта и так всё знала — поняла, как только увидела мое лицо.
— О, слава Богу! — только и сказала она, и Шон, склонившись, поцеловал ее. Потом она коснулась моей руки. — Ты уверена?
— Нет. Ультразвук — это тебе не точные науки. Но я скажу так: шансы родить нормального, здорового ребенка существенно возросли. — Я поглядела на экран, сохранивший твою первую фотографию. Ты сосала большой палец. — Твой ребенок, — сказала я, — само совершенство.
У нас в больнице не одобряли «рекреационный ультразвук» — проще говоря, УЗИ без медицинских показаний. Но однажды, когда Шарлотта была на двадцать седьмой неделе, она заехала за мной, чтобы отвезти в кино, а я еще была занята родами. Час спустя я застала ее в своем офисе: положив ноги на стол, она читала свежий выпуск медицинского вестника.
— Потрясающая штука, — сказала она. — «Современные методы работы с гестациозной трофобластической неоплазией». Надо будет взять с собой и читать, когда мучает бессонница.
— Прости, — сказала я. — Я не знала, что это так затянется. Женщина расширилась до семи сантиметров — и замерла как вкопанная.
— Ничего страшного, я все равно не хотела в кино. Ребенок весь день пляшет на моем мочевом пузыре.
— Балерина растет?
— Или футболист, если верить Шону.
Она внимательно посмотрела на меня, пытаясь по моему выражению лица понять пол ребенка.
Шон с Шарлоттой решили не узнавать пол заранее. Когда родители сообщали нам о своем решении, мы фиксировали его в личном деле. Мне пришлось сделать над собой колоссальное усилие, чтобы не подсмотреть во время УЗИ, иначе я могла бы проболтаться.
Было семь часов вечера, дежурная медсестра уже ушла домой, пациенты тоже. Шарлотте позволили дождаться меня просто потому, что все знали о нашей дружбе.
— Ну, мы не обязаны ему говорить…
— Что говорить?
— Пол ребенка. Один фильм мы уже пропустили, не пропускать же еще один…
Глаза у Шарлотты полезли из орбит.
— Ты имеешь в виду УЗИ?
— А почему бы и нет?
— А это безопасно?
— Совершенно. Ну же, Шарлотта! Что ты теряешь?