Хрупкая душа

Пиколт Джоди Линн

— Какие чувства вы испытывали в тот момент?

— Мы впали в эйфорию, — ответила Шарлотта. — Знаете, как бывает, когда жизнь кажется настолько идеальной, что вы боитесь прожить следующее мгновение, потому что оно никак не сможет сравниться с этим? Вот такие чувства мы испытывали.

— Сколько вам было лет?

— Тридцать восемь. — Шарлотта робко улыбнулась. — Врачи называют это гериатрической беременностью.

— Вас беспокоило это обстоятельство?

— Я знала, что риск родить ребенка с синдромом Дауна после тридцати пяти лет возрастает.

Я

подошла к трибуне вплотную.

— Вы обсуждали этот вопрос со своим акушером-гинекологом?

— Да.

— Вы могли бы сообщить суду, кто являлся вашим акушером-гинекологом в то время?

— Пайпер Рис. Ответчица.

— Почему вы решили обратиться именно к ее услугам?

Шарлотта опустила глаза.

— Она была моей лучшей подругой. Я ей доверяла.

— И что доктор Рис сказала в ответ на ваше беспокойство?

— Она рекомендовала мне сдать кровь. Так называемый анализ на квадраторе. Он помогает определить вероятность рождения ребенка с синдромом Дауна или нейропатологиями. Риск оказался повышенным — один на сто пятьдесят. Стандартный же — один из ста семидесяти.

— И что ока вам посоветовала?

— Амниоцентез, — ответила Шарлотта. — Но я знала» что это тоже рискованная процедура. Мне все равно нужно было делать плановое УЗИ на восемнадцатой неделе, и она сказала, что сперва расшифрует его результаты, а потом уже, исходя из увиденного, решит, нужен ли амниоцентез. Степень точности у УЗИ пониже, но синдром Дауна распознать все-таки можно.

— Вы помните то УЗИ?

Шарлотта кивнула.

— Нам не терпелось поскорее увидеть нашего ребенка. И в то же время я сильно волновалась, так как знала, что лаборантка будет первым делом искать симптомы Дауна. Я следила за ней, ждала от нее какой-то подсказки. И в какой-то момент она наклонила голову и задумчиво что-то пробормотала. Когда я спросила, что она там увидела, она сказала, что результаты считает доктор Рис.

— Что же сообщила вам ответчица?

— Пайпер только вошла в кабинет — и я сразу поняла, что синдром Дауна не обнаружен. Я спросила, уверена ли она, и она сказала, что да. Что лаборантка даже подивилась, какая чистая картинка. Я заставила ее посмотреть мне в глаза и поклясться, что всё в порядке. И она сказала, что из стандарта выбивается только один параметр — бедренная кость в шестом процентиле. Пайпер заверила меня, что причин для беспокойства нет, потому что я невысокого роста и на следующем УЗИ кость может перейти уже в пятнадцатый процентиль.

— Вас не встревожила подозрительная четкость картинки?

— А почему она должна была меня встревожить? Пайпер же не встревожила. И я решила, что в этом и состоит задача УЗИ — получить как можно более четкое изображение.

— Доктор Рис не направила вас на новое, более подробное ультразвуковое обследование?

— Нет.

— Вы еще проходили УЗИ до окончания беременности?

— Да, на двадцать седьмой неделе. Но это было не столько обследование, сколько дружеская забава после рабочего дня. Мы хотели узнать пол ребенка.

Я повернулась лицом к присяжным.

— А это УЗИ вы помните?

—

Да, — тихо ответила Шарлотта. — Его я не забуду никогда. Я лежала на столе, и Пайпер приложила зонд к моему животу. Она не отрываясь смотрела на монитор. Я спросила, когда мне можно будет взглянуть, но она не ответила. Я спросила, всё ли с ней в порядке.

— И каков был ответ?

Взгляд Шарлотты устремился к Пайпер и скрестился с ее взглядом.

— Что с нею-то всё в порядке, а вот с моей дочерью — нет.

Шарлотта

— Что ты имеешь в виду? Что произошло?

Я привстала на локтях и всмотрелась в экран, пытаясь понять что-то на картинке, вздрагивающей в такт моим движениям.

Пайпер указала на черную линию, на мой взгляд, не отличимую от всех прочих черных линий на мониторе.

— У нее сломано несколько костей, Шарлотта. Много костей.

Я помотала головой. Это невозможно. Я же ниоткуда не падала.

— Я вызову Джианну Дель Соль. Это заведующая отделением матери и ребенка в нашей больнице… Она объяснит подробнее…

— Объяснит что? — выкрикнула я, поддаваясь панике.

Пайпер убрала датчик с моего живота, экран очистился.

— Если это то, о чем я думаю, — несовершенный остеогенез, — то это очень редкое заболевание. Я о таком только читала, давно, еще в университете, но ни разу лично не сталкивалась с людьми, которые бы им страдали. Это нарушение уровня коллагена. Кости ломаются очень легко.

— Но мой ребенок… С ним же всё будет хорошо?

Вот тут моя лучшая подруга должна была обнять меня и сказать: «Конечно, всё будет хорошо, не глупи». Или: «Через десять лет мы посмеемся над этой мелочью на дне рождения». Но Пайпер не сказала ни того ни другого.

— Я не знаю, — призналась она. — Честно говоря, не знаю.

Мою машину мы оставили возле больницы и поехали домой на ее, чтобы сообщить все Шону. Всю дорогу я прокручивала в голове последние недели, силясь определить, когда произошли эти переломы. Неужели в ресторане, когда я уронила пачку масла и нагнулась ее поднять? Или в комнате Амелии, когда я споткнулась о скомканные пижамные штаны? Или на трассе, когда я резко нажала на тормоза и ремень туго натянулся у меня на животе?

Сидя за столом, я слушала, как Пайпер рассказывает Шону, что ей известно и что, увы, неизвестно. Время от времени ты шевелилась, словно исполняя неспешное танго. Я боялась поднести руку и коснуться тебя даже сквозь все свои ткани. Мы были одним целым в течение семи месяцев, разлучить нас было невозможно, но в этот момент ты показалась мне чужой. Пришелицей в моем теле. Иногда, стоя в душе и ощупывая свою грудь на предмет затвердений, я задавалась вопросом: а какой вариант я предпочла бы, обнаружив у себя рак? Химиотерапию, облучение, операцию? И неизменно приходила к выводу что попросила бы сразу же вырезать опухоль. Я не могла бы спать, зная, что она ширится у меня под кожей. Ты, еще пару часов назад такая любимая и родная, внезапно стала такой же: незнакомой, нежеланной, пришлой.