Хроноагент
Шрифт:
Оставшись один, я выпиваю еще рюмку коньяку и пытаюсь осмыслить слова Ивана Тимофеевича. Конечно, он сказал мне далеко не все, что знал, но и этого было вполне достаточно. Я понял главное. В основном история повторяется. Тот же бардак и та же неподготовленность. Но в то же время есть и существенные отличия. Формирование новых дивизий, переброска ударных соединений из опасной полосы, возврат вооружения в старые укрепрайоны. Да и всеобщая моральная готовность не оставляет сомнения в том, что фактор внезапности уже не сыграет такой роковой роли. Вспоминаю, что говорил нам Лосев, что говорил Иван Тимофеевич.
Переодеваюсь в шорты и рубашку, нахожу удочки, копаю червей и иду на причал порыбачить. Не знаю я лучшего способа разрядки. Клюет неплохо, и я увлекаюсь, не замечаю, как летит время. Отвлекает меня от этого занятия шум машины. Вернулась Ольга. Водитель подходит ко мне.
— Товарищ старший лейтенант! Комдив приказал заехать за вами с супругой завтра в шесть утра и отвезти вас на аэродром.
— Хорошо, старшина. Завтра — в шесть.
Гриша улыбается, садится в машину и уезжает.
— Лихо твой батя действует! С супругой! Иди, “супруга”, жарь добычу, да смотри не сожги! — Я протягиваю Ольге ведерко с уловом.
На столе стоит сковородка с горкой рыбьих косточек и голов и бутылка, на дне которой на два пальца коньяку. Все это освещено двумя свечами. Я сижу на диване, а Оля лежит головой у меня на коленях и смотрит в потолок. Она почти нагая. Мы знаем, что это — наша последняя ночь, но не торопимся. Нам и так хорошо. Оля ловит мою руку, целует ее и кладет себе на грудь.
— Ты знаешь, папа все сразу рассказал маме.
— Ну, и как она?
— Как и все мамы в такой ситуации. Сначала поплакала, потом успокоилась, расспросила и под конец благословила. Одно ей только не понравилось.
— Что же?
— Что ты — летчик. Она сказала, что я ничему не научилась, глядя на нее с отцом. А папка сказал, что это — семейная традиция и что внук должен стать летчиком, а внучка — за летчика выйти замуж.
Я целую Олю в губы, шею, грудь, но она вдруг отстраняет меня и спрашивает:
— Андрюша, а как ты воспринял то, что ты у меня не первый мужчина?
— Никак. Разве это имеет какое-то значение?
Оля смотрит на меня удивленно. Вот она — разница в пятьдесят лет. Что ни говори, а моральные рамки за эти десятилетия существенно раздвинулись.
— Ну что ты говоришь? Разве это может не иметь значения?
— Для меня — да. Я люблю тебя, а не твою девственность.
— А вот для меня имеет. Я все эти годы места себе не находила, все думала, как это объяснить тому, кто меня выберет?
Оля замолкает, потом начинает говорить, быстро, словно боясь, что я ей помешаю:
— Я еще в школе училась, когда Женя Седельников привел меня к себе домой. От него все девчонки нашего двора с ума сходили, а он выбрал меня. Он сказал, что давно уже полюбил меня, и я была на седьмом небе от счастья. Когда он раздевал меня, я не только не сопротивлялась, но даже помогала ему, только дрожала сильно. До сих пор помню. Он старше меня на два года и тогда учился в каком-то закрытом училище. Губы его были жесткими, а руки не то что грубыми, а скорее… глухонемыми. Он все время делал ими не то, что в данный момент надо делать, они у него не на месте были. Я знала, что в первый раз будет больно, и терпела. Но это
Исповедуясь, Оля смотрит в потолок каким-то странным взглядом. Мне начинает казаться, что она видит там этого Женю. Я решительно прерываю ее рассказ:
— Хватит об этом. Все это в прошлом и не вернется.
Я наклоняюсь и крепко целую ее в губы, но Оля не отвечает на поцелуй.
— Подожди, я не сказала тебе самого главного. Когда я встретила тебя, я очень боялась, что все будет так же, как с ним, и долго не могла решиться. Ты, наверное, это заметил?
— Положим, я и сам не торопил тебя.
— Спасибо, — шепчет Оля.
— Ну и как, подтвердились твои опасения?
Вместо ответа Оля притягивает меня к себе.
— Ты совсем другой. С тобой все по-другому, я сама себя не узнаю…
Осторожно и нежно целую соски ее грудей, а рукой ласково поглаживаю бедра и попку, обтянутую шелком трусиков. Оля сладко вздыхает, ловит мою руку и помогает ей пробраться под резинку…
Утро застает нас лежащими в объятиях. Смотрю на часы: пять тридцать.
— Пора, — говорю я, — через полчаса за нами приедет Гриша.
— Неужели все, — бормочет Оля, не открывая глаз. — Нет, так просто я с тобой не расстанусь, не рассчитывай. Обними меня покрепче…
Мы еле успеваем одеться, когда подъезжает машина. Ольга запирает дачу, и мы едем.
— Сначала на аэродром, как комдив приказал, — говорит Гриша.
Всю дорогу до аэродрома Ольга молчит, о чем-то думает, положив голову мне на плечо.
Служебную машину Ивана Тимофеевича и Гришу на аэродроме, видимо, знают хорошо, поэтому нас пропускают без формальностей. Часовой у шлагбаума только с любопытством смотрит на Ольгу. Гриша подруливает прямо к “Яку”.
На крыле лежат мои комбинезон и шлемофон, под крылом сидят два техника. Увидев меня, они встают.
— Здравия желаем, товарищ старший лейтенант. Все в порядке, можете лететь.
Я бегу в штаб, получаю полетное задание и возвращаюсь к самолету. Ольга стоит возле “Яка” и гладит рукой гладкую обшивку.
— Красивый он у тебя. Я таких еще не видела.
— Хороший самолет, Оля, как и женщина, должен быть красивым, — говорю я, натягивая комбинезон, — потому мы и называем его “она” — машина.
Быстро проверяю машину — все в порядке.
— Ну, Оленька, мне пора.
Ольга, не смущаясь присутствием техников и Гриши, обнимает и целует меня. Они деликатно отворачиваются.
— Прощай, любимая.
— Не прощай, а до свидания. У меня предчувствие, что мы с тобой скоро встретимся…
Я вздрагиваю. Какого черта! В памяти сразу всплывают слова ее отца: “В Сибирь, в Забайкалье, только подальше от нас!”
— Вот этого, Олешек, мне меньше всего хотелось бы. Лучше потерпеть.
— Почему это? — Ольга смотрит на меня с удивлением.