Хроникёр

Балуев Герман Валерианович

— Все?

— Все! — отрубил старик.

— Собери мне завтра к семи утра человек пятнадцать стариков. Ждите меня у конторы. Вот теперь все!

2

Во сне мучительно кричали коровы. Я проснулся и посмотрел в окно. По улице со стороны Волги действительно шли коровы. Я оделся и вышел на веранду. Старик Курулин хворостиной загонял к нам во двор молодую красношерстную озорную корову. Мать с ужасом смотрела на это вторжение. На крыльцо выскочил Андрей Янович.

— Давай дои! — ехидно крикнул ему старый Курулин, огрел корову хворостиной и пошел со двора. Во всем его облике было даже некоторое торжество.

Как всякий затонский, он гордился тем, что может, вздув жилы на шее, в глаза обругать начальство. Но после исполнения этого грозного долга он, как и всякий коренной затонский, еще с большим рвением и злостью кидался выполнять приказ этого же начальника. Дескать: я тебе высказал, а теперь за то, что я делаю, несешь ответственность исключительно ты!

— Эй! — гаркнул Андрей Янович. — Ты это зачем привел?!

— На воспитание! — обернулся в воротах Курулин. Чувствовалось, что он наслаждается своей подневольной ролью загонщика неизвестно откуда взявшихся коров. — Беги к пристани комбикорм получать.

— Это ж наш директор по дворам коров раздает! — сообразив, ахнула мать.

— Бандит! — побагровел Андрей Янович. — Я ему покажу, как надо мной издеваться!.. Лешка, а ну открывай ворота! — Он бросился с крыльца, схватил лопату, и корова, покосившись на него, опасливо дернулась и полезла через георгины в огород. — Куда?! — Андрей Янович устремился за ней. И вдруг остановился, заинтересованно глядя через забор на соседнее подворье, куда вбежала точно такая же красная корова, вызвав удивление и протестующий крик. — Не хотят. Хе-хе! — трубно провозгласил Солодов. — Как молоко — так давай! А как потрудиться — так нет! — Он обернулся ко мне и обличающе поднял палец. — Вот, Алексей, какой у нас народ! Хе-хе! — крикнул он за забор. — Вот так с вами и надо! Молодец Курулин! Он вас заставит жить хорошо.

Мы согнали корову с грядок виктории и привязали к крыльцу.

— Покойница Марго вымя-то маслом, кажется, умащивала, — с испугом вспомнила мать, опасливо дотрагиваясь, а затем, осмелев, гладя корову. — Она ведь жизнь им в войну спасла, Буренка-то. И Даша, и Марго... — Мать заплакала, гладя корову и приговаривая: — Буренка, Буренка! — Как будто это та самая Буренка зашла в ворота из военных времен.

Андрей Янович, преодолев первое потрясение, деятельно возбудился, показал мне сваленные в палисаднике бревна, зычно похвалил себя за предусмотрительность, запасливость. Затем Андрей Янович, я и подошедший Федя стали сооружать коровник. Феде такая работа была в охотку. Он ворочал и пилил бревна с видимым наслаждением. Разгоряченный и молодо оживившийся Андрей Янович с выражением энергичного удивления на лице напористо хвастался хорошо разведенной пилой.

Убедившись, что я им только мешаю, я почистился и поехал в Красное Устье. Герань за окнами, зевающие кошки, пепельного цвета деревянные с каменным низом дома. Цепляясь за гору каменными подолами, они соступают вниз, к Волге, которая, как небо, лежит под горой. Когда-то Красное Устье было крупнейшим перевалочным портом, а теперь грузы идут без перевалок, и городок будто погружен в обморок. Лишь на центральной площади теплится жизнь: каток ездит, уминает асфадьт, который самосвалы везут из затона... Так вот куда идет затонский асфальт!.. Ай да Куруля!

Разговор наш с первым секретарем райкома партии Берестовым протекал так: я осторожно похвалил Курулина за предприимчивость, и Берестов осторожно со мной согласился, а потом осторожно добавил, что за предприимчивость у Курулина девять выговоров.

От того героя-летчика: унты, ордена, усики, стек, — что прогуливался каждый раз с новой дамой посредине подсыпанной шлаком Заводской, у Берестова

остались щеголеватость, живость восприятия и привычка насмешливо шевелить бровями. За утекшее время он усох, истончился и как бы засеребрился. Металлом отливал новый коробящийся, алюминиевого цвета костюмчик. Серебристы были волосок к волоску разведенные на пробор волосы и аккуратные командирские небольшие усы.

— К выговорам он относится так, как будто они его еще раз убеждают, что он действует правильно, — сказал Берестов, посмотрел на меня прищурившись и пошевелил бровями.

— А может быть, это потому, что он асфальтирует площадь перед вашим райкомом?

Берестов перестал шевелить бровями, посмотрел на меня, а потом улыбнулся так, как, вероятно, улыбался, поймав в перекрестье прицела силуэт вражеского самолета.

— Но ходить по грязи в райком — это тоже, наверно, не дело?

Только что нащупавшие общность позиции, теперь мы неприязненно и напряженно помолчали, и Берестов, дружелюбно сидевший против меня за небольшим столом, пошел и сел за свой секретарский громадный стол. Вы, журналисты, привыкли наводить порядок чужими руками, — разглядывая меня издали, сказал Берестов.

— Это верно, — сказал я.

Мы помолчали.

— Что вы имеете в виду? — спросил Берестов.

— Хорошо бы спихнуть директора и сесть на его место. Вместо того, чтобы его критиковать.

— Так вы же критикуете не директора. Вы думаете, я не вижу, что, выпячивая передо мной действия Курулина, вы держите на прицеле меня и секретаря парткома Егорова? — Берестов стал еще дружелюбнее и, вглядываясь в меня, пошевелил бровями. — И если бы вы прямо сформулировали вопрос, я бы вам прямо и ответил: да, Егоров — мое упущение. Слишком мягок, совестлив и простодушен. Не для Курулина. Да он и сам просится на теплоход. Теперь на пост секретаря парткома нужно б найти такого человека, который не только умел бы поддерживать, но и мог бы Курулину противостоять. Нужен человек, с которым Курулин вынужден будет считаться. И такой человек у меня на примете есть. — Берестов постукал карандашом по столу, а затем, как бы испрашивая у меня совета, стал выкладывать данные этого человека: — Возраст отличный: сорок лет. Образование высшее, техническое. Холост. Несомненно порядочен. В проведении своей линии, мне кажется, тверд. Вырос в затоне. Плавал одну навигацию на буксире масленщиком. Был выгнан за хулиганскую выходку: во время стоянки в Сталинграде натаскал в каюту мин, гранат и прочей взрывчатки — там этого добра было в те годы полно. Вас не смущает этот момент?

— Нет.

— Меня тоже. Мальчишка! Кто в четырнадцать лет пройдет спокойно мимо сваленных в кучи гранат?! Затем что? Служил три года на флоте. Закончил институт, работал прорабом. Затем работа в Москве, в центральной печати... Несколько месяцев назад из газеты ушел, принят в Союз писателей... — Берестов задумался, а затем сказал так, словно я ему возражал: — Не знаю, но мне кажется, за плечами у него богатый опыт!

— Когда это вы успели так изучить мою биографию?

Берестов пошевелил бровями.

— Алексей Владимирович, мы же знаем друг друга около тридцати лет!

Мы напряженно помолчали.

— А мне нравится, что вы молчите, — сказал Берестов. — У меня тоже нет уверенности, что затонские коммунисты примут вас с распростертыми объятиями... Но ничего, ничего! — Он нахмурился и твердо постучал карандашом по столу.

— А варианта моего отказа вы не учли? Мне-то все это вроде бы ни к чему. — Я пожал плечами и вежливо улыбнулся, подавив сперва спесивую оскорбленность, а затем радостное предвкушение конкретной, осмысленной, острой работы, схватки с Курулей, — уй!