Хроникёр
Шрифт:
Утомленные отгульными днями, в «моем» самолете возвращались к месту работы буровики. Пристегнувшись к сиденьям, они тотчас же задремали. В иллюминаторы была видна Амударья. Песок крылом уходил под ее ярко-зеленую воду. К устью разбираемая на полив река все более слабела, превращаясь в цепь слюдяных слепящих озер.
Сидящая возле пилотской кабины спиной ко мне девушка обернулась и посмотрела на меня с беззвучным смехом. Выражение моего лица, должно быть, стало таким, что девушка от восторга всплеснула руками. В джинсах, в ковбойке с закатанными рукавами, в громадных, очень идущих ей светозащитных очках, она отличалась
— Ну, вот мы и встретились. — Она гибко подошла и села рядом. — А я очень, очень, очень рада! — сказала она. — А вы? — На губах ее задрожал откровенно пренебрежительный смех.
У меня было ощущение, что жизнь разрешилась. Все, оказывается, было не зря: одиночество, выпавшие из памяти годы, дни, когда казалось, что незачем жить. Все вынес, вытерпел и — получил! Немыслимое, чего и не ждал!.. Да и как ждать было, когда я и не подозревал, что «это» есть?! Я знал ее беспокойным ребенком, вздорной тощенькой студенткой, но эту большеглазую женщину видел я впервые! Увидев ее, я вообще как бы впервые увидел женщину! И это родило у меня ощущение оставленной позади пустоты. Все, что я видел раньше, была, оказывается, пустая порода, и вот теперь, был найден драгоценный металл.
Беспомощно смотрел я на это внезапно явившееся передо мной светоносное лицо, на котором как-то особенно, до невыносимой сладостной боли трогали две морщиночки, скорбно обсекавшие рот.
— Ну что ж, я рад, что вы совершили эту глупость.
— Глупость? — Лицо ее зажглось смехом. — Вы полагаете, что, услышав ваш телефонный крик о поездке в Среднюю Азию, я тотчас бросилась вслед за вами?.. Однако! — Она помолчала, глядя на меня с беззвучным смехом. — Но, глупенький вы мой! Я геолог, без пяти минут кандидат наук. Наш НИИ Геологоразведки и выдвинул тему, которую реализует Сашко. Так что, почему я здесь, догадаться можно. А вот почему здесь вы? Соскучились? Засиделись? Утомились столичной жизнью?
— Об этом я уже вам доложил: ищу вашего отца — Курулина Василия Павловича!
— А вот сердиться не надо! — сказала она дрожащими от смеха губами. — Зачем вы его ищете? Попросить прощения?.. Так он вас давно простил. Но неужели вы самостоятельно не можете догадаться, что единственное, что для него нежелательно, — это с вами встречаться?!
— Где он?
— Да! Где? — сказала она с пренебрежительным смехом. — А я вас тоже, между прочим, простила! — Она накрыла мою руку своей маленькой теплой ладонью — Только не надо о том, что было. Ладно? — попросила она, приблизив глаза.
Уже видна была черная лента чинка — 70 — 100-метровой высоты обрыва, что от Кара-Богаза до Аральского моря петлей охватывает плато Устюрт — кремнистую полупустыню, которая, словно громадное блюдо пепла, серо надвигалась на нас. С правого борта свежо просияло Аральское море. Над его тончайшей яркой синевою громадно стояли многоэтажные белые облака.
— Вы посмотрите, какие краски! — воскликнула Ольга. Притиснувшись
— Хочу сказать, что и по сей день я не вижу причины раскаиваться. Пять лет назад я поступил как должно. Вы понимаете? Как должно! Именно этот принцип — как должно! — был всегда моим главным...
— Не будьте занудой! — вскричала Ольга. — Вы видели, какое море?! Прилетим — бросайте ваш чемодан и айда купаться! Заплывем далеко-далеко...
Из-под крыла вышли шиферные крыши поселка Пионерский. Во мне стояло предощущение главного в жизни. Какого-то окончательного ее разрешения.
Самолет стукнулся колесами, еще стукнулся, заклепки противоположного борта вдруг бросились на меня. Я почувствовал, как беспощадно меня ударило. Как в стоп-кадре, я увидел вскинувшийся салон самолета, какие-то вспухшие серые клубы. И больше я ничего не видел.
ГЛАВА 2
1
— Ну, здравствуйте! — Неслышно войдя в мою комнату, Ольга прислонилась к косяку и сплела на груди руки.
— Ну, здравствуйте, — сказал я с койки.
— Болеете? Или симулируете? — спросила она с «курулинской» смутной улыбкой.
Общение с Ольгой всегда требовало каких-то лишних, чрезвычайных внутренних усилий. Она раздражала и даже пугала отсутствием снисходительности. Она оценивала человека не в соотношении с рядом ходящими, несовершенными и взаимно снисходительными людьми, а в соотношении с каким-то высоким, известным ей одной идеалом. Во мне поднималась тяжелая злоба, когда я слышал ее легкий пренебрежительный смех.
— Как же вы так, а? — с улыбкой, замедленно говорила она. — Неосторожно!.. Всем ничего. Разве что в пыли перепачкались. А вы в шрамах! На койке! Знаменитый доктор к вам, говорят, из Ташкента летит... Врут? — Она смотрела на меня пристально, с дрожащими от смеха губами. — Нелепый вы все-таки человек.
Единственный из летящих в самолете, я забыл привязаться ремнем и, когда машина на посадке попала колесом в замытую лессовой пылью яму, врезался в противоположный борт фюзеляжа. Из этого фактика она и пыталась теперь вывести некий лежащий в моей основе закон.
— Вы обнаружили во мне один, но такой большой недостаток, который перечеркивает все мои достоинства? — изобразила она беспокойство.
— Возможно.
— И какой же?
— Отсутствие милосердия.
Она закусила губу. Опустив голову, она с тем видом, с каким уходят рыдать, порывисто вышла. И тут же со звонким смехом вкатила никелированную тележку, на которой центральное место занимала белая отварная курица. А вокруг нее аппетитно были разложены на тарелочках баклажанная икра, нарезанный сыр, твердокопченая колбаса, еще что-то непонятное и разваленный на красные ломти арбуз.
С озабоченным видом Ольга села ко мне на койку, взяла в руки миску какой-то желтоватой простокваши и приготовилась меня с ложки кормить.
Только что озлобленный, я постыдно и жарко растрогался. Я отобрал миску, сел на койке и, пересиливая себя, стал есть.
— Постарел-то как! — сидя на койке, сказала она сама себе. — Господи, а ведь как я в вас была влюблена! — Она покачала головой и задумалась.
— Ну теперь-то это, слава богу, прошло?
— Да, — сказала она. — Прошло. — Она усмехнулась. — Я, главное, — за вас беспокоюсь!