Хромой Тимур
Шрифт:
Крепко стискивая тяжелый фарфор слабенькими руками, путаясь в голубом, обшитом золотом длинном халате, он каждый раз, отдав подарок, низко кланялся отцу.
Этого правнука по желанию Тимура назвали в честь отца — Мухаммедом, в честь деда — Джахангиром. Тимур хотел, чтобы оба имени напоминали о прямой линии от прадеда к правнуку, сын наследника когда-нибудь сам наследует власть над безропотным миром: "Пусть и в именах будущих владык мира вечно живет слава моей семьи, на страх тем, кого еще
Старшины торговых сословий положили перед правителей лучшие на своих товаров.
Звездочеты преподнесли ему благоприятный гороскоп, суливший скорое одержание победы над противником.
Когда старейший из звездочетов замогильным голосом читал ему гороскоп, Мухаммед-Султан то поглядывал по сторонам, то досадливо почесывал щеку.
Аргун-шах, знавший царевича с младенчества, знал и его привычку: если почесывает щеку, значит, чем-то недоволен, чего-то ждет, чего-то ищет.
"Чего? — тревожно думал Аргун-шах, продолжая беспечно и восторженно улыбаться тонкими губами. — Или… кого?"
И наконец улыбка его расплылась по всему лицу: "А! Его… его!"
Но тотчас он снова задумался: "А при чем гороскоп?"
Мухаммед-Султан перестал почесывать щеку и, не глядя на подносимые дары, опустил глаза.
Другие вельможи, исподволь посматривая на нового своего правителя, гадали, о чем бы тут мог думать Мухаммед-Султан, что сулит его дума народу, над которым теперь Мухаммед-Султан стал полновластен. Надолго стал полновластен, на все то время, доколе Повелитель Мира пробудет в новом большом походе, а если старый повелитель не вернется, — навсегда.
Долго длилась встреча. Говорились изысканные приветствия, подносились дары за дарами. Едва слуги убирали одни дары, на ковре возникали новые.
Наконец Мухаммед-Султан поклонился всем, сказал милостивые слова и, подхваченный десятком рук, поднялся в седло.
Теперь он ехал впереди. Следом за ним — сын Мухаммед-Джахангир. Следом за Мухаммед-Джахангиром Аргун-шах, возглавивший самаркандских вельмож.
Позади всадников следовала в расписных повозках семья Мухаммед-Султана, а за повозками вели дареных коней и длинная вереница слуг несла принятые подарки.
По обе стороны улиц, базаров свисали ковры, расшитые ткани и покрывала. На крышах играли свирельщики, барабанщики, трубили трубачи, пели певцы…
Издалека завидели Мухаммед-Султана каменщики, клавшие мадрасу на его дворе. Со стен им было видно, как ехал он там, внизу, будто на игрушечном коне, будто вырезанный из бумаги. Как игрушки в бродячем китайском балагане, следовали за ним цветистые всадники, топорщились кверху то ли бунчуки, то ли знамена. Посверкивала сталь, вспыхивало
Ненадолго их заслонил от каменщиков купол Рухабада, но вскоре, совсем уже близко, шествие показалось вновь.
— Прибыли! — сказал сухой, гибкий, голый по пояс старик, хватая подкинутый ему снизу тонкий, звонкий кирпич.
— Дождались! — ответил другой каменщик, ловко кладя кирпич в ряд, на известь.
— Хозяин! — сказал, хватая очередной кирпич, сухой старик.
Другой каменщик, положив и этот кирпич на известь, выровнял его рядом с прежним и, стукнув по кирпичу кулаком, чтоб плотнее лег, подтвердил:
— Прибыл!
Но снизу уже снова подкинули кирпич; мерный бесперебойный лад труда не оставлял времени на разговоры.
Снова взлетел кирпич, и снова, не глядя, схватил его на лету сухой старик и подал каменщику.
За тем, чтоб строители не сбивались с порядка, недремлющим оком надзирали безмолвные стражи с длинными, гибкими прутьями в руках.
Наконец Мухаммед-Султан покинул гостей и, пока они рассаживались в большой длинной зале под высоким расписным потолком, вышел со двора и пошел через сад к строительству.
Один Аргун-шах шел за ним вперевалочку, прихватывая полы раздувающегося халата.
— А скажите-ка… — проговорил, не оборачиваясь, Мухаммед-Султан, но, не договорив, усомнился: "Удобно ли спрашивать?"
Аргун-шах, преодолевая одышку, поторопился догнать царевича, чтоб слышать ясней.
— Что-то я не заметил мирзу Искандера.
Аргун-шах даже остановился от неожиданности: "Угадал я, угадал! Его-то он и высматривал, когда гороскоп читали! Его, его!.."
— Здоров ли? — снова проговорил царевич.
— Здоров он, здоров. Да он ведь позавчера уехал. Еще позавчера, да.
— А знал, что нынче я приеду? Что я приеду нынче, он знал?
Аргун-шах удивился, как жестко звучит голос царевича, как у деда! При деде царевич так не говорил. И, оробев, Аргун-шах не посмел покривить душой.
— Еще бы!
— Знал?
— Едва вы из Бухары выехали, тут уже все знали!
— И уехал?
— И уехал, да.
Они подошли к узкой нише ворот, от коих по обе стороны ставились две башни, еще едва поднявшиеся над уровнем ниши.
Перед воротами царевич остановился и свежими, отдохнувшими за поездку глазами поглядел на изразцовый узор. Изо дня в день глядя, как клали здание, он не мог понять, хорошо ли оно. Теперь взглянул, как бы впервые это увидел, и остановился.
Обагренная октябрьскими ветрами листва сада будто расступилась, дабы не затмевать небесной лазури ворот. Узоры свивались в гроздья, в соцветия и казались вплавленными в голубой воздух, рядом с плотной, словно выкованной из тяжелой меди, листвой осени.