Хрома

Джармен Дерек

В инвалидном кресле сидит мужчина, волосы зачесаны на бок, чавкает сухим печеньем из пачки, медленно и взвешенно, как богомол. Он говорит восторженно, хотя иногда и бессвязно, о своем хосписе. "Вы должны быть осторожным со всеми, кого там встречаете, нельзя отличить друг от друга посетителей, пациентов и персонал. Персонал ничем не отличается от остальных, разве что они носят кожу. Это место похоже на садо-мазохистский клуб." Хоспис построен на пожертвования, имена дарителей выставлены на всеобщее обозрение.

Благотворительность позволила равнодушным продемонстрировать свою заботу и ужасна для тех, кто от нее зависит. Она превратилась в большой бизнес, поскольку правительство увиливает от ответственности в эти равнодушные времена. Мы соглашаемся с тем, что богатые и власть имущие, уже поимевшие нас, имеют нас снова, и так и этак. С нами всегда плохо обращаются, так что, стоит кому-нибудь проявить хоть малейшую симпатию, мы рассыпаемся в благодарностях.

Я мужеподобен Лижущий женщин Размер королевы [81] Дурное отношение Порюший задницы Психофаг Досаждающий

за кулисами личной жизни Трахающий лесбийских парней Извращенный гетеродемон Смерти наперекор. Я членосос Косящий под нормального Лесбийский мужик Сокрушающий сексом дурные манеры Мачистской политики нимфоманок Пылкие сексистские желания Кровосмесительных извращений и Некорректная терминология Я - Не Гей [82] . Х.Б. на кухне Укладывает волосы Он защищает это место От меня Он называет его своим офисом В девять мы едем в больницу. Х.Б. возвращается из глазного отделения Там все мои записи в беспорядке Он говорит Здесь как в Румынии Две яркие лампочки Беспощадно освещают Ободранные стены Вот коробка с куклами В углу Ужасно грязная Врач говорит Ну конечно же Дети их не видят Нет ресурсов Убраться в этом месте. Мои глаза жжет от капель Инфекция остановлена Вспышка оставляет Алое остаточное изображение Кровяных сосудов в моем глазу. Зубы стучат февраль Смертельный холод Давит на простыни Ноющий холод Вечный как мрамор Мой разум Заморожен лекарствами заледенел Дрейф пустых снежинок Замазывающих память Окосевшее назойливое сознание Спутанные мысли Кружатся по спирали Я должен? Я буду? Дурацкие часики смерти Будь начеку.

81

Size Queen– Queen Size, большой размер (главным образом для кроватей), но меньше, чем King Size (королевский размер, размер королей)

82

Heathcote, Hughes & Williams в книге Gay signatures: gay and lesbian theory... утверждают, что «список новых невозможных идентичностей», которые приводит здесь Джармен, так же является «своего рода культурной атакой, которую рассматривал Фуко». Возможно, я недостаточно владею гей-сленгом как в русском, так и в английском, чтобы адекватно перевести этот фрагмент.

Принимаемый орально, ганцикловир усваивается печенью, поэтому от него отщепили молекулу, чтобы обмануть всю систему. Чем это грозит? Если бы мне предстояло жить слепым сорок лет, я бы подумал дважды. Лечение моей болезни чем-то напоминает автодром в парке развлечений - музыка, яркие огни, удары и возвращение назад в жизнь.

Хуже всего с таблетками, некоторые из них горькие, другие - слишком большие. Я принимаю в день около тридцати, ходячая химическая лаборатория. Я давлюсь ими, когда глотаю, и они, полурастворившиеся, выходят назад с кашлем и отрыжкой.

Моя кожа сидит на мне как рубашка Несса. Мое лицо горит, как и спина, и ноги по ночам. Я мечусь в постели и ворочаюсь, расцарапываю кожу, не могу спать. Я встаю, включаю свет. Пошатываясь, бреду в ванную. Если я как следует устану, может, я засну. Фильмы наперебой заполняют мой разум. Как только я засыпаю, я вижу сон, величественный, как Тадж Махал. Я путешествую по Южной Индии, меня ведет дух моей юности - Индия - это страна, которой я грезил в детстве. Сувениры в персиково-серой гостиной Мозель. Бабуля, которую звали Мозель, по прозвищу "Девчушка", по прозвищу Мэй. Сирота, потерявшая свое имя, а оно было Рубен. Обезьянки из жадаита, миниатюры из слоновой кости, Маджонг. Ветра и бамбук Китая.

Все старые табу Кровного родства и банков крови Голубой крови и кровной вражды Нашей крови и вашей крови Я сижу здесь - вы сидите там.

Пока я спал, самолет врезался в высотный дом. Самолет был почти пустой, но двести человек сгорело во сне.

Земля умирает, а мы этого не замечаем. Юноша изможденный словно из Бельзена Медленно идет по коридору Бледнозеленая больничная пижама На нем обвисла Очень тихо Лишь отдаленный кашель Мой больной глаз стер Юношу ушедшего Мое поле зрения Эта болезнь побеждает тебя Стоит лишь начать забывать о ней Пуля в затылок Возможно легче Знаете можно выносить это дольше Чем длилась Вторая Мировая Война прежде чем отправиться

в могилу. Эпохи и вечность уходят из комнаты Взрывающейся в безвременье Теперь нет ни входов ни выходов Нет нужды в некрологах и последних решениях Мы знали что это время закончится Послезавтра на восходе Мы вымыли полы И сделали уборку Нас не застали врасплох.

Белые вспышки, которые вы ощущаете в глазах - обычное дело при повреждении сетчатки.

Поврежденная сетчатка начала отслаиваться, оставляя бесчисленные черные пятна, похожие на стаю скворцов, кружащих в сумерках.

Я снова вернулся в больницу Святой Марии, чтобы мои глаза посмотрел специалист. Место то же самое, но персонал новый. Какое облегчение, что сегодня утром мне не нужно делать операцию, чтобы откачать жидкость из легких. Нужно постараться подбодрить Х.Б., ему было чертовски трудно последние две недели. В приемной маленький серенький человечек беспокоится, что он должен ехать в Сассекс. Он говорит, "Я вот-вот ослепну, я не могу больше читать". Немного позднее он берет газету, борется с ней несколько мгновений и бросает обратно на столик. Капли, жгущие мои глаза, не дают мне читать, поэтому я пишу эти строки сквозь дымку белладонны. Лицо маленького серого человечка принимает трагическое выражение. Он выглядит как Жан Кокто, но без поэтической заносчивости последнего. Комната заполнена мужчинами и женщинами, скользящими в темноту, находящимися на разных стадиях заболевания. Некоторые едва могут ходить, страдание и злоба на каждом лице, а затем ужасная покорность.

Жан Кокто снимает очки, он смотрит поверх них с неописуемой растерянностью. На нем черные туфли, голубые носки, серые брюки, пестрый свитер с узором Фэр-Айл и куртка из ткани "в елочку". На плакатах, что залепили всю стену над ним, бесконечные вопросительные знаки, ВИЧ/СПИД? СПИД? ВИЧ? ВЫ ЗАРАЖЕНЫ ВИЧ/СПИД? СПИД? ВИЧ?

Трудно ждать. Резкий яркий свет из камеры врача оставляет после себя чистое небесно-голубое остаточное изображение. Действительно ли я видел в первый раз зеленый свет? Остаточное изображение рассеивается за секунду. Как при проявке фотографий цвета меняются в сторону розового, затем свет становится оранжевым. Процесс мучителен, но в результате зрение стабилизируется, так что оно того стоит, как и те двенадцать таблеток, что я принимаю каждый день. Иногда я смотрю на них с отвращением и хочу выбросить. Должно быть, из-за моей связи с Х.Б, Любовником компьютера и Королем клавиатуры, компьютер выбрал именно мое имя для испытаний этого препарата. Чуть не забыл, уезжая из больницы Святой Марии, я улыбнулся Жану Кокто. Он ответил мне ласковой улыбкой.

Я поймал себя на том, что разглядываю ботинки в витрине магазина. Я подумывал уже войти и купить пару, но остановился. Тех ботинок, которые сейчас на мне, должно хватить на всю жизнь.

Ловцы жемчуга В лазурных морях Глубокие воды Омывающие остров мертвых В коралловых гаванях Амфора Осколок Золото На безмолвном морском дне Мы лежим там Омываемые волнами Паруса забытых кораблей Трепещут под траурными ветрами На глубине Потерянные мальчики Спят вечным сном В крепких объятиях Припавшие соленые губы В подводных садах Холодные мраморные пальцы. Прикосновение древней улыбки Звуки в раковине Вздохи Приливы и отливы глубокой любви Его запах Прекрасный мертвец В красоте лета Его голубые джинсы Обтягивают лодыжки Блаженство в моем внутреннем взоре Поцелуй меня В губы В глаза Наши имена забудут В свое время Никто не вспомнит о наших трудах Наша жизнь пройдет словно облака след И рассеется как туман Преследуемый солнца лучами Ибо наше время скользит как тень И наши жизни убегут Словно искры по жнивью. Я кладу дельфиниум, Синева, на твою могилу.

Исаак Ньютон

Был этот мир глубокой тьмой окутан. Да будет свет! И вот явился Ньютон. [83]

Исаак родился в семье йомена в Линкольншире, в 1642 году. Был принят в Тринити 5 июня 1661-го. В августе 1665-го сэр Исаак, которому не было тогда и двадцати четырех, купил призму на сторбриджской ярмарке, чтобы провести некоторые эксперименты из Книги цветов Декарта, и, вернувшись домой, сделал дырку в ставне, затемнил комнату, и поставил призму между окном и стеной, и обнаружил вместо круга света прямую полосу спектра, закругленную по краям, что тут же убедило его в ошибке Декарта. Тогда он начал разрабатывать свою собственную гипотезу цвета, которую не мог продемонстрировать без второй призмы, и эксперимент был отложен до следующей ярмарки, а после нее было доказано то, что он и предполагал.

83

Перевод С. Маршака

(Джон Кондуит)

Белый свет распался на цвета, Исаак в своем чулане, женатый на призме и гравитации, и немного алхимии в качестве помощника. Взгляд, брошенный через плечо, оказался шагом в свет, как сказал Папа, свет, который он увидел как множество невообразимо маленьких и быстрых частиц, различного размера, отскакивающих от сияющих тел на большие расстояния одна за другой, хотя это и не занимает сколь-нибудь заметного времени.

Он отмечал:

Наиболее преломляемые лучи производят пурпурные цвета, наименее преломляемые - красные, промежуточные лучи производят и промежуточные цвета, синий, зеленый и желтый.