Хрен с бугра
Шрифт:
Верил я слепо и безоговорочно, что все, кто вознесся над нашим обществом и восседают в руководящих креслах над нами, грешными, — это люди высокого ума, кристальной честности, беззаветно преданные служению идеалам, провозглашаемым с высоких трибун. Позже, после того как жизнь повозила меня носом по коврам сановных кабинетов советской и партийной власти, я понял: встретиться лицом к лицу с умным областным руководителем, сидящим под портретом очередного всенародно любимого вождя страны Советов, можно было лишь в исключительно редких случаях. Наша область в этом счастливом списке
Подлинной движущей силой общественного прогресса в партийном руководстве регионами и страной выступали помощники вождей — бойкие угодливые ребята, обремененные пониманием всей правды о механизмах власти и сполна наделенные умело скрываемым цинизмом. Они не лезли на первый план, как говорят, не высовывались, но ниточки, за которые можно дергать шефа, из рук не выпускали.
Шеф укреплял связи с московскими вождями, поднимал в нужное время и в нужном месте руку, голосуя когда надо — «за», когда надо — «против», а помощники лепили образ босса — умного, неутомимо пекущегося о благе народа, честного и убежденного в правоте идеалов коммунизма — для тех, кто стоял ниже его. Одновременно у самого партийного деятеля укреплялась начальственная бессовестность, непоколебимая убежденность в праве на паразитизм. Может быть, слово звучит резко, но я не в состоянии найти другое, которое бы в такой мере точности определяло истину.
Главной задачей помощников было думать и писать, писать и думать. Думать меньше, больше писать. Единоличным правом шефа оставалось выдавать чужие мысли за собственные. Они писали — он подписывал. И выходили в свет теоретические статьи видного деятеля.
Они писали — он подписывал. И мир читал воспоминания видного деятеля об им самим пережитом времени. Иногда автор даже становился лауреатом, поскольку пережил много и написали ему об этом интересно.
Они писали — он подписывал. И корреспонденты получали мудрые ответы видного деятеля на волнующие мир вопросы. Правда, и сами вопросы составляли помощники ответственного руководителя.
Они писали — он публично озвучивал. Читал порой по слогам, через пень колоду, спотыкался, как Колупай с братом на Пьяном тракте, а мы выслушивали и рукоплескали.
Только две вещи были особо необходимы любому партийному видному деятелю светлой эпохи Никифора Сергеевича Хрящева — хороший помощник и сильные очки. Без очков — что без языка. Без помощника — как без рук.
Помню, позвонил мне как-то наш областной Крупный Деятель.
— Привет, друже! — так вроде ласково, словно я с ним всю жизнь на «ты» и самому Пану брат. — Вот, насчет статьи…
У меня по извечной наивности — полные штаны радости:
— Отлично, Зиновий Макарыч! Вы уже давно нам ничего не писали!
— Помощника надо менять, — грустно вздохнул Крупный Деятель. — В целом парень старательный, а писать — хоть убей — не может. Так ты будь добр, пришли ко мне кого-нибудь из своих мальчиков. Есть актуальная тема. Пусть напишет — я подпишу…
Все просто, все в рамках обычности.
А сколько таких разговоров состоялось с другими областными Деятелями всех степеней на моем трудовом пути журналиста-руководителя, пока я плелся по нему до пенсионной черты!
Редакционные
Временами положение складывалось так, что на газету и работать-то было некому, поскольку «мальчики» корпели над речами начальства, которые затем произносились с трибун разных собраний и партийных активов.
Однажды Зернов, когда мы вместе были в обкоме у Первого секретаря, у главы и фактического вождя области, затеял разговор на больную тему.
— Беда, да и только, — сказал Главный с отчаянием. — Газету уже некому выпускать.
Первый понял, что причина, побудившая Главного обратиться к нему, имела серьезные основания.
— Что там у вас? Только коротко, самую суть.
— Внешне все хорошо. У наших руководителей в последнее время вдруг появился вкус к выступлениям в печати…
— Почему это хорошо только внешне?
Первый задал вопрос и нахмурился. Он никогда не поддерживал бесед, которые даже в малой мере задевали честь и достоинство лиц номенклатуры. Сами эти лица нередко вываливали в грязи не только свои упитанные тела, но и нетленные руководящие души, однако говорить об этом вслух, предварительно не оглядевшись вокруг, возбранялось самым решительным образом. Считалось, что судить руководящих — дело руководящих более высокого ранга.
— Потому хорошо лишь внешне, — ответил Главный, — что ни у кого вкуса самим писать статьи как не было, так и нет. Все за них делается в редакции.
И тут их разговор прервал телефонный звонок. Первый быстро взял трубку. Звонили по дальней связи.
— Москва? Да-да, слушаю, — на миг он прикрыл микрофон и шепотом пояснил: — Газета «Правда».
И тут же стал повторять:
— Да, да, да. Статья такого рода в принципе готова. Готова, говорю. Осталось сесть и написать. Есть, договорились. Будет к сроку. Мое слово.
С чувством исполненного перед Москвой долга Первый положил трубку на рычаг и повернулся к нам.
— Ну, — спросил он Главного, — слыхал? Так будет у меня статья к сроку? Или нет?
Главный молчал. Не знаю, то ли он в самом деле не понял намека, то ли ждал, когда его попросят об услуге прямо, а не намеком. И Первый попросил:
— Надеюсь, Костя, на твою помощь. Я чертовски занят. А тебе — раз плюнуть. Верно?
— Всё ясно, — сказал Главный. — Ставьте задачу.
Первый откинулся на спинку кресла, потянулся, хрустнув суставами.
— Задача простая. Нужна статья о моем опыте партийного руководства сельским хозяйством. Конечно, от первого лица. Не трудно? Срок — до конца недели.
— Трудно, — сказал Главный со вздохом. — Но вы говорили, что всё продумано.
— Го-го! — засмеялся Первый. — Что ж, по-твоему, я должен сказать «Правде», что буду писать не продумав? Ну-ну!
Повеселившись и пошутив, Первый опять стал серьезным:
— Не так страшен черт, Константин. Подумаешь — и напишешь.
Он сказал, будто точку поставил. И я опять понял: право на умственный паразитизм в руководящих партийных кругах священно.