Хранительница врат

Цинк Мишель

Самуил.

Зверь.

— Открой Врата, госпожа, как повелевают тебе долг и призвание. Отказ повлечет лишь муки.

Утробный голос звучит не за рекой, а у меня в голове, точно слова Самуила рождаются во мне самой.

Я качаю головой. Отвернуться трудно, очень трудно — на это требуются все силы, сколько их есть во мне, но все же я отворачиваюсь и бегу, мчусь со всех ног через полосу деревьев, прочь от берега, наобум, не ведая даже, куда. Смех Самуила преследует меня по пятам, как живой — неотступно, неотвратимо.

Я пытаюсь отгородиться

от него. Ветки деревьев царапают мне лицо, а я все мчусь прочь, приказывая себе проснуться, разорвать путы сна, окончить странствие. Не успев придумать никакого плана спасения, я спотыкаюсь о корень и лечу наземь, ударившись с такой силой, что темнеет в глазах. С трудом приподнявшись на руках, я пытаюсь встать. Думаю, что сейчас у меня все получится. Встану и побегу. За плечо меня хватает чья-то рука.

— Открой Врата! — шипит голос над ухом.

Я сажусь на постели, силясь заглушить рвущийся из горла крик. Волосы мокрые от пота.

Дыхание вырывается из груди короткими резкими всхлипами, сердце колотится о ребра так, точно все еще бьется совместно с его сердцем, сердцем Зверя. Даже свет, струящийся в проем между занавесями, не может унять ужас, оставленный ночным видением. Я выжидаю несколько минут, напоминая себе: это всего лишь сон. Снова и снова повторяю спасительные слова, пока наконец не начинаю сама им верить.

А потом вдруг замечаю кровь на подушке.

Я медленно поднимаю руку и провожу пальцами по щеке. И, отнимая их, уже знаю, что все это означает. Красное пятно не лжет.

Бросившись через комнату к трюмо, уставленному баночками крема, флаконами духов и коробочками пудры, я с трудом узнаю девушку в зеркале. Волосы у нее растрепались, а глаза кричат о чем-то темном и зловещем.

Царапина на щеке невелика, но вполне реальна. Глядя на кровавый подтек, я вспоминаю, как царапали лицо ветви и сучья, когда я бежала от Самуила.

Хочется отрицать, что я снова странствовала по Равнинам — против своей воли и в одиночку. Мы с Соней давно решили, что подобные путешествия весьма неразумны, хотя на Равнинах я набираю все большую силу. Надо сказать, эта сила уже превосходит Сонину, но, увы, совершенно очевидно одно: все мое накопленное могущество ничто в сравнении с волей и могуществом падших душ — или моей сестры.

2

Оттянув тетиву лука, я на миг задерживаю ее, а потом отпускаю стрелу в полет. Стрела мчится, рассекая воздух, и с громким треском вонзается в самую середину мишени за тридцать шагов от нас.

— В яблочко! — восклицает Соня. — Ты попала в яблочко! И с такого расстояния!

Я гляжу на нее и расплываюсь в улыбке, вспоминая то время, когда не могла попасть в цель с десяти шагов, даже с помощью мистера Фланнагана, ирландца, которого мы наняли обучать нас основам стрельбы из лука. Теперь же я стою тут в мужских брюках и стреляю с такой легкостью, точно сроду умела, а в жилах моих равно смешиваются возбуждение и уверенность в себе.

И все же я

не могу от всей души наслаждаться своей ловкостью. Ведь я стремлюсь победить сестру — и когда настанет время выпускать стрелы, не в нее ли они полетят? Наверное, после событий минувшего года следует радоваться ее поражению, но во всем, что касается Элис, простых и однозначных эмоций у меня и быть не может. В сердце моем смешались гнев и печаль, горечь и сожаление.

— Попробуй ты.

Я улыбаюсь и бодрым голосом предлагаю Соне занять исходную позицию напротив мишени, хотя мы обе знаем: Соня вряд ли попадет в цель. Ее дар — разговаривать с умершими и странствовать по Равнинам. А стрельба из лука, как выяснилось, к ее сильным сторонам не относится.

Моя подруга выразительно возводит глаза к небу и вскидывает лук к тонкому плечику. Даже этот мимолетный жест заставляет меня улыбнуться — еще совсем недавно Соня относилась к делу так серьезно, что ей было вообще не до шуток.

Установив стрелу, она дрожащей от усилия рукой оттягивает тетиву. Стрела летит, вихляя из стороны в сторону, и приземляется в траву в нескольких шагах от мишени.

— Тьфу ты! Ладно, на сегодня с меня унижений хватит, как по-твоему? — Она даже не ждет моего ответа. — Может, перед ужином прокатимся верхом к пруду?

— Давай, — не раздумывая, отвечаю я. Я вовсе не тороплюсь сменить свободу Уитни-Гроув на тугой корсет и светский ужин, что ждет меня вечером.

Я закидываю лук за спину, прячу стрелы в колчан, и мы идем через стрельбище к лошадям. Рассаживаемся по седлам и трогаемся в сторону мерцающей вдали голубой полоски. Я провела столько часов верхом на моем верном Сардженте, что теперь езда для меня — вторая натура. Сидя в седле, я оглядываюсь вокруг. Зеленые просторы. Вокруг — ни души. Эти края настолько безлюдны и уединенны, что я вновь и вновь возношу небу хвалу за эту тихую гавань — Уитни-Гроув.

Куда ни кинешь взгляд — все поля да поля. Это дает нам с Соней уединение, необходимое для скачек в мужских бриджах и стрельбы из лука: в пределах Лондона оба этих занятия едва ли считаются подходящими для молодых девиц. Домиком в Уитни-Гроув мы пользовались лишь для того, чтобы переодеться или выпить чашечку чая после прогулки.

— Давай наперегонки! — окликает меня Соня, обернувшись через плечо. Она уже вырвалась вперед, но я ничуть не возражаю. Уступая Соне в дружеских скачках, я ощущаю, что мы с ней все еще ровня друг другу — пусть даже в таком пустяке.

Пришпорив Сарджента, я припадаю к его шее. Скакун несется стремительным галопом, и грива взлетает к моему лицу языками черного пламени. Я замираю, восхищаясь великолепной лоснящейся шкурой коня, его головокружительной скоростью. Мы довольно быстро нагоняем Соню, но я легонько натягиваю поводья и держусь за серой кобылкой моей подруги.

За незримой чертой, что обозначала наш финиш во множестве таких вот скачек, Соня придерживает поводья и, выждав, покуда лошади замедлят бег, оборачивается через плечо.